Продолжение записок казачьего офицера Андрея Валерьяновича Квитки
14-го июня 1878 года мы получили известие что "Мачин занят накануне, без боя, лейтенантом Никоновым с его плавающей командой охотников". Вечером того же дня, лейб-Бородинский полк с развернутыми знаменами, с бригадным командиром (П. М. Орлов-Денисов) и штабом во главе, вступил в первый турецкий город, занятый русскими войсками.
16-го июня командир полка порадовал нас (здесь отдельный отряд Донской казачьей бригады графа Орлова-Денисова) известием "о походе в Браилов на завтра". День проходил в приготовлениях к походу. Проданных лошадей и вещи умерших, больных и уехавших домой казаков, румыны покупали охотно, - особенно наших маленьких, но выносливых маштачков (лошадей).
Лошадь, стоящая рублей 30-40 на Дону, здесь продается за 100 и дороже.
В последний раз собралась наша компания у Проспера. Мы с гордостью объявили, что, "наконец, и до нас дошла очередь, что и об нас вспомнили, что не все нам сзади оставаться, когда другие идут вперед".
Выступили рано, по хорошо знакомой дороге. Вошли в Браилов еще засветло и стали биваком на большой площади, в предместье города. Бригадный, полковой командир и штаб поместились в городе. Пользуясь опытом трех походных движений с частями войск, я сократил свой вьюк до крайних пределов, а лишние вещи передал на хранение нашему консулу.
Впоследствии я убедился, что "в походе, чем менее имеешь с собою вещей, тем большим пользуешься комфортом". Часто, за недостатком времени, отказываешься от необходимых предметов из-за того только, что они слишком хорошо уложены, да и обоз не всегда может следовать за войсками, тогда как вьюк поспевает всюду одновременно с частью. Мне никогда не приходилось нуждаться в чем либо. Но часто, жалея бросить вещь, хотя она была без употребления, приходилось обременять себя лишней поклажей.
К несчастью, горький опыт забывается, и опять набираешь всевозможные несессеры, складные кровати, палатки, консервы и другие предметы, так мало пригодные для казачьего офицера, которому, прежде всего, нужна подвижность. Я полагаю, что для кавалерийского офицера, походный вьюк, должен содержать определённое количество предметов, точно так же, как солдатский ранец.
Казачья дивизия генерала Шамшева (Иван Иванович) уже переправилась через мост и гати, только что сооружённые полковником Клименко, между Браиловым и Мачином. Наконец, и нам назначено было переправляться; мы выступили 22-го июня. Верстах в трех ниже мы подошли к мосту на понтонах, слезли с лошадей, держа их в поводу, и вытянулись по мосту колонной по одному.
В разных местах расположились биваками пехотные солдаты и саперы, назначенные для устройства гатей и исправлений моста. Незавидна их участь: день и ночь проводят они в болотистой местности, где от комаров и мошек нет спасения, где злая лихорадка не щадит никого, где приходится умирать бесславной смертью после тяжких страданий, не встретившись ни разу с врагом.
Мы вошли в Мачин. Грязная деревушка, с узкими, крутыми улицами, как будто ползущими в гору, чтобы выбраться на свет Божий из слякоти и вони. Не таким он нам представлялся издали и не так мы наделись входить в этот городок, который считали почти своим, так давно уже мозолил он нам глаза. Жители встречали и провожали нас радостными приветствиями, но мы для них "не победители, не избавители", - те прошли уже в первый день.
Мы же просто братушки, которых нужно много-много, чтобы прогнать всех турок из Болгарии.
Мы прошли главной улицей через весь город, подымаясь в гору и, наконец, остановились на возвышенной площадке, с которой открывается чудный вид на Дунай и далеко на оба берега. По крутой тропинке мы спустились к рукаву Дуная, чтобы освежиться купанием, но возвратились к биваку еще более изнуренными зноем и трудностью подъёма. Было удушливо жарко, солнце палило как иглами, но вдруг все переменилось, как по волшебству: пронесся вихрь, еще порыв, все кругом потемнело и ливень, какого я еще никогда не видал, прорвал свод небесный.
Бивак был в одну минуту затоплен; один только караул у знамени, расположенный на возвышенности, был защищен от этого неожиданного наводнения. Гроза разыгралась не на шутку: молния беспрестанно ослепляла глаза, раскаты грома сливались в один оглушительный гул. Люди жались друг к другу, котлы, в которых началась было варка, мигом наполнились водой.
Палатка, под которой я хотел укрыться, сорвалась и облепила меня кругом, а снаружи мой денщик продолжал удерживать меня вместе с палаткой за конец веревки. Гроза продолжалась так долго, что казалось конца ей не будет.
Вдруг среди частых ударов грома раздался звук трубы, невольно напомнивший при этой обстановке "о трубном гласе страшного суда". Но то не "ангел возвещал" о последнем сборе, а дежурный трубач протрубил сигнал перед зарей.
Под проливным дождем, при блеске молнии и при громе небесном, стройно раздалась вечерняя молитва, затем "Отче наш". Минута была, действительно, торжественная, никто не преминул присоединиться со своей молитвой к хору.
Промежутки темноты делались продолжительнее, резкие удары понемногу обратились в глухой рокот, дождь стал сеять реже и реже и вдруг прекратился. Небесная завеса отдернулась и заблистали мириады ярких созвездий; в воздух заструились чудные ароматы цветов и освежённой зелени. Голод, о котором мы позабыли в эти минуты, теперь чувствовался с особенной силой.
Сухих дров, конечно, негде было взять и о варке пищи нечего было и думать. Кто-то вспомнил, что на площадке нашего бивака, на столбе красовалась афиша, извещавшая, что в Мачине, в ресторане "Московский сад", по случаю прибытия русских, имеют быть по вечерам концерты.
Отправились мы разыскивать этот ресторан. Шлепая по грязи, переправляясь через ручьи, бешено несущиеся по изрытым улицам, ощупью добрались мы до какой-то стены, из-за которой свешивались деревья. Кругом была полная тишина и такая темнота, что в двух шагах ничего не было видно. Последние надежды на ужин улетели, как вдруг, в безмолвии ночи, прозвучали аккорды гитары и женский голос запел какой то романс.
Все сразу оживились. Вот он где концерт, но как до него добраться? Ориентируясь по голосу, мы пришли к заключению, что певица, а значит и ресторан, находятся в другом квартале, и нам следовало или искать выход из этой улицы на другую, или перелезать через ограды и идти напрямик. Второе решение было принято и, помогая друг другу, мы вскарабкались на высокую стену, прыжок на другую сторону перенес нас из глухой улицы в тенистый сад. Ощупью пробрались мы через кусты, клумбы и газон, не отвлекаемые ничем от пленительных звуков. Мелькнул свет и через мгновение мы очутились на обширной геллере болгарского дома.
При нашем внезапном появлении музыка смолкла. Мы не ошиблись. То был, действительно, ресторан, и мы, не разбирая, подряд заказали все, что значилось на карточке. Белое вино, острое как яблочный квас, тем не менее, развеселило нас; смеху не было конца.
Утром разбудили нас прибывшие на пароходе: секретарь русского консульства в Яссах Бакунин (Модест Модестович), ротмистр Бушен, назначенный в распоряжение нашего бригадного командира (П. М. Орлов-Денисов), и сын русского консула в Браилове Мела (?). Завтракать отправились все вместе в "Московский сад".
Но не суждено нам было долго нежиться "в этой Капуе": не мы успели сесть за стол, как казак привез пакет из корпусного штаба: нам приказано "идти форсированным маршем на с. Картал, для присоединения к дивизии генерала Шамшева". Бакунин и Мела возвратились в Браилов, а мы выступили в таком волнении, как будто шли на первое свидание.
Прошли через бедную деревушку Иглица и через два часа стали биваком на возвышенном плато у болгарской деревни Сотаноу. Денщики добыли десяток яиц и чахоточную курицу, за которые братушки содрали с нас 19 франков.
На другой день, наши 3 сотни, выступили по большой дороге. Был назначен переход в Гайдар. Я, с первой сотней, получил приказание "прикрывать движение полка с левой стороны", очищая местность, лежащую на моем пути, от шаек турок и башибузуков, оставшихся, по словам местных жителей, позади наших войск, прошедших вперед.
Взвод, под командой сотника Романовского, отделился в авангард, малые разъезды высылались беспрестанно для рекогносцировки лежащих по сторонам нашего пути деревушек, кустарника, балок и таких неровностей местности, за которыми могли бы скрываться неприятельские разъезды или малые части.
Проводник, взятый в Сотаноу, был знаком с дорогой только до д. Каджлар, далее пришлось ориентироваться по карте. Местность была гористая, поросшая кое-где редким лесом, вода холодная и прекрасная на вкус, встречаясь только в фонтанах, высеченных из дикого камня.
Все деревни были покинуты жителями. Разная домашняя птица, с криком, бросалась в сторону при нашем приближении, тощие собаки хрипло лаяли, прячась за плетнями. На улицах и во дворах брошены ветошь и разный хлам, который бежавшие не сочли нужным взять с собой.
В татарской д. Орумбай мы сделали привал. Бушен и я расположились в саду одного из лучших дворов, под ветвями тутового дерева, тяжело обвешенного плодами; под ногами журчал по светлым камешкам ручей. В доме и на дворе валялась домашняя утварь, еще годная к употреблению. Бегство было, вероятно, поспешное; тут же на дворе лежало небольшое ядро, очевидно турецкое, так как в нашей артиллерии таких снарядов давно уже нет.
Казаки наловили для обеда множество всякой птицы. Судя по опрятности жилых помещений, по обширности хозяйственных построек и количеству стогов сена и хлеба в скирдах, можно заключить, что татары этой деревни были зажиточные.
Но, следующие за русскими войсками болгары, немного оставят из покинутого мирными жителями имущества. При мне, два болгарских семейства обшаривали дома бежавших сельчан и накладывали на арбы всё, что попадалось на глаза. Я не препятствовал им, затрудняясь решить, правы ли они в данном случае или нет.
Дорогой мы часто взбуживали зайцев, казаки с гиком бросались за ними, и одного удалось им приколоть пикой. По дороге попадались довольно большие черепахи. Я подобрал одну, длиной до полуаршина, и приказал положить в котел на вьюке, но это возбудило такое неудовольствие между казаками, говорившими, что "она опоганит им котел", что я велел переложить ее в свои перемётные сумы.
Я рассчитывал приготовить из нее настоящий turtle soup (черепаховый суп) и представлял себе, какой успех будет иметь это новое блюдо среди, чересчур уже однообразного, нашего обеденного меню.
Пройдя около 50 верст по горам и оврагам, кустарникам и полям, мы дошли, наконец, до д. Гайдар, где на биваке расположился наш полк.
Черепаху, чтобы не ушла, я опрокинул на спину и поспешил в палатку командира полка (здесь Г. Г. Пономарев), откуда уже доносился аппетитный запах щей.
Командир бригады (П. М. Орлов-Денисов), командир полка, состоящий в распоряжении графа, флигель-адъютант капитан Милютин (Алексей Дмитриевич), ротмистр Бушен и я условились продовольствоваться из общего котла наподобие артели, разделяя в конце месяца расходы на 5 равных частей. Готовили нам по очереди повара графа и командира полка, а провизию мы закупали сами.
Обед продлился довольно долго; когда я возвратился к своей палатке, черепахи там больше не было; перевернулась ли она сама, или уйти ей помогли услужливые казаки, - я так никогда и не дознался.
На утро, в один небольшой переход, мы пришли в с. Картал, где стоял уже несколько дней отряд генерала Шамшева: казачья дивизия, лейб-Бородинский полк и артиллерия. Наш полк стал сзади общего бивака, и в одно мгновение, в Карталах, стало одной мельницей меньше, но зато громадные костры запылали в наших сотнях.
26-го июня, в воскресенье, по случаю праздника у нас была отслужена обедня. На большой площадке между биваками пехоты и казаков войска построились в каре, посредине которого был поставлен аналой, певчие были от лейб-Бородинского полка, и богослужение началось среди мертвой тишины.
Все знали, что "турки занимают почти неприступную позицию вдоль Троянова вала, у города Меджидия", знали, что "через 3-4 дня придется сбивать неприятеля с этих позиций". Вот, может быть, отчего так усердно молились солдаты и казаки и отчего клались частые поклоны.
Священник служил прекрасно; молитва, взывающая к Богу войны "о помощи сражающимся во имя Его", молитва "о принятии убиенных в лоно Господне" произносилась им внятно, с подобающим выражением. От времени до времени, солдаты и казаки отделялись поодиночке от строя и после земного поклона клали на аналой свои скромные пожертвования.
Раздалось: "Спаси Господи люди Твоя". Священник окропил знамена и войска. Полки молча разошлись, долго еще сохраняя серьезное выражение, навеянное торжественным богослужением.
Казаки моей сотни передали мне для хранения 20 рублей и список жертвователей для покупки иконы, по возвращении в родные станицы.
Другие публикации:
- Я сошел с коня присмотреться, не жива ли бедняжка, а у ней на груди дитёнок (Воспоминания генерала от кавалерии И. И. Шамшева)