Продолжение записок казачьего офицера Андрея Валерьяновича Квитки
О завтрашней экспедиции мне было известно только из короткого предписания начальника штаба корпуса. На всякий случай я написал несколько писем родным и знакомым, чтобы они были отправлены по назначению, если бы я не вернулся с рекогносцировки. Мысль об убившемся казаке не покидала меня. Особенно грустно сознавать, что он поплатился жизнью так бесцельно и как раз накануне встречи с неприятелем.
Вероятно, волнения вчерашнего дня настолько истощили меня, что я спал в эту ночь, как убитый. Я приказал седлать и готовиться людям.
На пристани разводил пары "принятый на русскую службу", румынский пароход "Фульджеруль"; он, под командой Дубасова должен был "поддерживать нашу рекогносцировку, подымаясь вверх по Мачинскому рукаву": турецкие броненосцы, напуганные взрывом "Сейфи", давно оттуда бежали.
Командир корпуса (здесь А. Э. Циммерман), начальник Браиловского отряда (здесь генерал-майор Донауров?) со свитой и полковник-инженер были уже на пароходе. Казаки, рота стрелков и все лошади были помещены на барже, которую мы пробуксировали до земляной насыпи, поднимавшейся над водой у затопленного турецкого селения Гичет.
Лошади выводились поодиночке на узкую полосу берега, но так как там едва хватало места для пехоты, то казаков пришлось выстроить в воде.
Нам было назначено "разыскивать по затопленным и заросшим камышами берегам Дуная удобопроходимый брод к Мачину", что, по-видимому, и составляло "цель нашей рекогносцировки". После долгих поисков по вязкому грунту, был найден пологий спуск и затопленная дорога из Гичета в Мачин.
Лошади по брюхо в воде, пехота, с патронными сумками на шее, тронулись вперед. Я ехал впереди с казаками, имевшими пики за плечом, винтовки на бедре, готовыми к отпору, в случае появления неприятеля; за ними, в ста шагах ехали генералы со свитой, далее остальные казаки, и шествие замыкалось двигающимися с трудом стрелками.
Изредка дорога прорезывалась промытыми водой рытвинами, где лошади теряли почву и с трудом справлялись с быстрым в этих местах течением.
Пехота вынуждена была остановиться у первой встреченной глубины, видя, как передние, пытавшиеся пройти за нами, выкупались с головой. До меня донеслась команда "стой", переданная вполголоса от одного к другому. Я обернулся. Генералу Донаурову показалось, что впереди мелькнули фески; бинокли были направлены в ту сторону, но ничего тревожного замечено не было; мы двинулись дальше.
У начала телеграфных столбов, вытянутых к турецкой батарее, по направлению к Мачину, камыши расступились, образуя большую водную площадь, за которой опять следовала затопленная дорога. Отряд остановился. Корпусный командир Циммерман приказал "промерить ширину этого протока".
Я поплыл вперед и вступил на твердую почву саженях десяти; мне приказано было "вернуться назад", а затем объявлено, что "рекогносцировка окончена". Это приказание очень огорчило меня и моих казаков: неужели только холодным купанием ограничится вся наша рекогносцировка?
Из нескольких слов, сказанных генералами на пароходе, я понял, что "мы рекогносцируем Мачин и если бы застали турок врасплох, то завладели бы лагерем, или, по крайней мере, удержались бы на том берегу до подвоза других войск на пароходах по Мачинскому рукаву".
С этой целью и были взяты патроны. Моим мечтам не суждено было осуществиться. Тем же путем вернулись мы обратно и, не волнуемые более ожиданием предстоящего боя, только теперь стали ощущать холод воды, проникшей всюду при плавании в протоках. Незаметно пройдённые вперед 4 версты бродом, теперь казались нам "нескончаемо трудным путем". Обидно казалось возвращаться, таким образом, - ни с чем.
От места, где окончилась наша экспедиция, оставалось до Мачина около 4-х верст. Дубасов же подходил к городу на близкий ружейный выстрел и не видел ни одного турецкого солдата. Лагерь "казался пустым"; даже у двух оставшихся на батарее пушках не было видно часового. Как знать, может быть мы пропустили одну из самых удобных минут.
Взобравшись на пароход, мы поспешили вылить воду из сапог, задирая ноги к верху. Коньяк и горя чай, которыми потчевали нас любезные моряки, согрели немного окоченевшие члены, а 5 верст крупной рыси с пристани до бивака развлекли и приободрили приунывших казаков.
4 июня я получил предписание командира полка "снять все посты и привести сотни обратно на Барбош". Весь день 5 июня я "вымаливал" своих казаков, состоящих ординарцами и вестовыми, но безуспешно; я решился тогда прибегнуть к более крутым мерам: послать ночью вахмистра 1-й сотни Быкадорова, решительного и исполнительного казака с командою и собрать всех отсутствующих, для чего употребить даже силу, если окажется нужным.
Таким образом, к 5-ти часам утра караул и посты были сняты, все люди в сборе, и мы выступили. На Барбош пришли рано и заняли там прежние места, а сам я проехал на свежей лошади в Галац для доклада командиру "о прибытии сотен" и тотчас же вернулся, чтобы поспеть на 8-ми часовой вечерний поезд, идущий в Браилов из Ясс. Дело в том, что я был приглашен на танцевальный вечер нашего консула у Мела и не хотел пропустить такого "редкого здесь удовольствия".
Со мной в вагоне ехали граф Воронцов-Дашков (Илларион Иванович) и принц Альберт Саксен-Альтенбургский, назначенные в действующую армию. И они также нетерпеливо спешили к своим постам.
У Мела все общество сидело вокруг гостиной, вдоль стены, на стульях; на единственном диване восседали хозяин, страдающий подагрой, и начальник Браиловского отряда Донауров. Глубокое молчание прерывалось только разговором между консулом и генералом.
Чтобы прекратить это томительное состояние, я предложил танцевать и, с разрешения генерала, мы все перешли в другую комнату, где под звуки разбитого рояля запрыгала молодежь...
Раз вечером приехал к нам командир полка с супругой, которая только что прибыла из Новочеркасска и имела передать много поручений офицерам от их родных и знакомых на Дону.
Все казачьи офицеры, к какому бы войску ни принадлежали, являются как бы членами одной громадной семьи: они сохраняют один тип, один выговор, одинаковые привычки, одни и те же интересы, почти все знакомы между собою, или, по крайней мере, знают друг друга по фамилиям.
Вечером 8-го июня вестовой передал мне, что командир полка (здесь Г. Г. Пономарев) прибыл на бивак и просил меня и командира 2-й сотни, сотника Дукмасова, пожаловать к нему. Мы сразу догадались, что должно быть назначен день переправы и что мы двое в ней примем участие.
Действительно, полковник сообщил нам под строжайшей тайной, что переправа состоится в следующую ночь, что в ней примут участие Ряжский, Рязанский пехотные полки и наши две сотни, 1-я и 2-я, что командовать переправляющимся отрядом назначен генерал Жуков (Даниил Ефимович), от которого мы сегодня же получим дальнейшие приказания.
Мы сели втроем в коляску и поехали в Галац. Дорогой я находился в каком то чаду: захват батарей, взятие городов, пленение целых армий представлялось мне вполне достижимым с двумя сотнями лихих казаков.
Но генерал Жуков разбил эти радужные мечты, объявив нам, что "военный совет решил, что за недостатком перевозочных средств, конных казаков будут переправлять не теперь, а когда освободятся понтоны и люди, т. е. после переправы других войск", и как не предвиделось возможности переправиться с прочими войсками, то мне пришло на мысль "переплыть на лошадях через Дунай до затопленного берега и идти далее бродом по разливу, как мы шли на рекогносцировке 3 июля".
Прежде чем доложить начальству о моем намерении, я хотел лично убедиться в возможности его исполнения.
Рано утром, на другой день, я взял с собою трубача Жукова и приказного Сулима, страстных "охотников до разных приключений", нанял у рыбаков лодку и пустился на ней через Дунай для промера глубины воды в плавнях и рекогносцировки подступов к тому берегу.
Мы потеряли много времени и сильно утомились, перетаскивая тяжелую лодку через песчаную полосу, отделяющую Серет от Дуная. Чтобы освежиться и, вместе с тем, не терять дорогого времени, каждый из нас, по очереди, бросался в воду и плыл около лодки, пока другие гребли. Мое ожидание оправдалось: русло реки, по которому пришлось бы идти вплавь в этом месте, было не широко и с помощью быстрого течения могло бы быть пройдено лошадьми очень легко.
Далее следовал затопленный берег, глубиной от 1-го до 3-х аршин. Мы вошли в канал между камышами, образуемый, дорогой, затопленной на 1,5 аршина водой. Несколько раз приходилось сталкивать лодку с мели, и уже это обстоятельство показывало, что лошади могли бы везде пройти бродом. Долго шли мы среди леса камышей, и вдруг очутились на краю открытого разлива, в ста саженях от берега, по которому медленно шагали турецкие часовые. Мы пожирали глазами невиданного нами никогда еще так близко неприятеля.
Скрываясь за камышами, я набросал кроки пройдённого пространства и рисунок турецкой позиции. Затем, чтобы узнать, хотя бы приблизительно, из "каких частей состоит отряд и какова его численность", я поставил прицел моей берданки "на 600 шагов", тщательно прицелился и выстрелил в середину толпы, что виднелась на горе.
Не знаю, попал ли я в кого-нибудь или нет, но желаемое действие было произведено: из шалашей и из-за бугра выбежали турки, встревоженные моим выстрелом, числом около 600 человек, - значит прикрытие при батарее было не велико. Наша задача была выполнена и я велел воротиться назад, но Жуков, сильным толчком весла выбросил лодку на чистое место, на виду всего турецкого отряда.
"Только воры, - сказал он, стреляют из-за угла, а потом удирают, не показавшись. Нечего делать, если нас видят, то пусть знают, кто мы: мы крикнули втроем, что было силы: Ура, казак!".
От ближайших постов показались дымки, прожужжало несколько пуль, которые шлепались в воду сзади нас, как брошенные играющими детьми камешки.
Быстро наступал вечер; мы повернули назад и снова принялись за тяжелую греблю. Первое время мы ожидали погони, но, вероятно, у турок не было под рукой лодок и мы, без особых приключений, но страшно утомленные, с оборванными волдырями на руках, пришли домой только в час ночи.
Но поспать мне в эту ночь так и не пришлось. В 3 часа утра я был разбужен отдаленной перестрелкой, - это наши войска подходили на понтонах к Буджакским высотам. Трескотня завязалась несмолкаемая. Восходящее солнце окрасило кровавым заревом ту горку, где шел ожесточенный бой. Неподвижное белое облако дыма тяжело легло на скат, обращенном к Галацу. Это облако стало понемногу двигаться вверх и вправо... наши, значит, одолевают...
Я жадно следил за ходом боя, за участие в котором, мне казалось в эту минуту, я отдал бы все, что мне было дорого. Подошли и казаки поглядеть на "стражение". Трескотня понемногу утихала и облако распадалось на части, то исчезавшие, то опять появлявшиеся. Но вот к 6 утра над вершиной Буджака взлетело и растаяло на небе круглое небольшое облачко.
"Слава Богу, наши орудие втащили"... - раздалось между казаками. Все перекрестились. Действительно, минуты через 2 долетел слабый, но отчетливый звук орудийного выстрела. С той минуты бой возобновился с новой силой, "дымки" стали безостановочно подвигаться вправо и, наконец, исчезли за высотами.
Чтобы узнать подробности боя, я поехал в Галац, где уже трепетно ожидали "известий с того берега". Наконец показались понтоны. Раненых было много: одних выносили на руках, другие выходили сами. Как не похожи были эти раненые солдаты на тех здоровых ребят, которыми они были несколько часов перед тем.
Вот что мне сообщили солдатики, менее пострадавшие: понтоны и лодки подошли близко к неприятельскому берегу незамеченными, но, когда оторопевшие часовые начали стрелять, из-за холма выбежали турки и открыли убийственный огонь по судам. Передовой отряд с прапорщиками Сушковым и и Эльснером, убедившись, что под ними мелко, выскочили из лодок и побежали по воде до берега, за ними последовали другие.
Турки, застигнутые врасплох, дрались упорно, но, вероятно, без надежды на успех, так как орудия были увезены до исхода боя, чтобы не достались нам.
Во время преследования, один из офицеров, увлекшись перестрелкой с отступавшей турецкой цепью, отделился с несколькими солдатами от своих. Турки мгновенно налетели на них, нескольких зарубили, а офицера обезоружили и потащили за собой. Побежали солдатики на выручку, но не удалось им спасти своего храброго командира.
Видя близкое преследование, турки решились тут же разделаться с пленником, который, видимо, слишком их задерживал; на виду всей нашей цепи, они наносили ему удары шашками, отрубили уши, рубили по плечам и голове и, натешившись вдоволь, последним ударом раскроили череп.
Если бы при нашем отряде была кавалерия, то этого бы не случилось, да и турецкие орудия, от нас бы не ушли!
К 6 утра подвезены были, на понтонах, 2 орудия и втащены на руках в гору. Грянул могучий выстрел. Переправа была совершена - берег теперь был наш. Убитыми были 1 офицер и 60 нижних чинов; ранено 150 человек; 2 офицера пропали без вести.
Продолжение следует