Продолжение записок казачьего офицера Андрея Валерьяновича Квитки
27 июня 1878 года я дежурил по отряду (здесь отдельный отряд Донской казачьей бригады графа Орлова-Денисова). Дежурство мое началось пожаром - загорелись в селе 3 стога сна. Отправленная мною команда, благодаря полившему дождю, скоро потушила разгоравшееся сено и не дала огню распространиться.
Только что я успокоился от произведенной пожаром тревоги, как выстрел, раздавшийся в артиллерийском биваке, опять всполошил всех. Оказалось, что застрелился один артиллерийский офицер. На произведенном тотчас же дознании было выяснено, что застрелившийся был еще очень молодой, веселый и беззаботный офицер; мучимый предчувствием, что будет убит в первом деле, он стал вдруг тосковать, и когда "атака Меджидия" (здесь русско-турецкая война 1877-1878) была уже решена и предвиделось серьезное дело, он, почти накануне этого дня, решился на самоубийство.
По приказанию корпусного командира (здесь А. Э. Циммерман), 2-я сотня была отдана в распоряжение капитана генерального штаба Гершельмана (Сергей Константинович) для рекогносцировки дороги на Кюстенджи.
Ротмистр Бушен, назначенный в распоряжение нашего бригадного командира (П. М. Орлов-Денисов) получил разрешение идти с ними, а мне было отказано, так как моя сотня, может быть, будет потребована для другой цели.
29 июня, вслед за всем отрядом выступили и мы. После многих остановок, мы дошли до покинутого жителями и разграбленного болгарами татарского села Аджикёй. По сторонам дороги мы встречали фонтаны, имевшие вид каменных яслей. Переполнявшая их вода, стекая через край, образовывала в слоистом камне углубление наподобие ванны; в одной из них я выкупался. Это купание после большого перехода по пыльной дороге в жаркий день было редким наслаждением.
Около бивака казаки подняли лисицу, и началась травля. Длинной цепью бежали с гиком казаки. Одному из них удалось убить зверя ловко подброшенной палкой. Трофей был торжественно принесен в полк.
Прибежал какой-то болгарин, испуганный до того, что еле мог говорить, и сказал, что "сейчас видел недалеко от бивака четырёх вооружённых турок". Есаул с 10-ю казаками поскакал за ними в погоню, но их не настиг, а захватил какого-то цыгана, которого болгарин признал за проводника этих самых турок, от чего, впрочем, последний отпирался. Не придавая никакого значения всей этой истории, мы отпустили цыгана на все четыре стороны.
Затем 4-я сотня была отправлена на аванпосты с уверенностью, что она будет иметь стычки с неприятелем. Ординарец корпусного командира привез приказание "занять завтра селение Галалы, а послезавтра, вместе с другими частями корпуса, атаковать город Меджидия".
Вечером возвратилась из рекогносцировки 2-я сотня; она привела двух пленных турок и 3 фуры с прекрасной упряжью. Турки были вооружены кинжалами, у одного за поясом был двуствольный пистолет. Разъезд говорил, что "видел турецкие аванпосты", но офицеры этого подтвердить не могли. Между нижними чинами распространился слух, что "у турок повсюду заложены мины: что у них будто бы минированы и мосты, и шоссе и постройки".
Подобные слухи распускались еще в Румынии, но насколько они верны, могло показать только будущее.
Ночью командира полка (здесь Г. Г. Пономарев) разбудил офицер, присланный из главного караула пехоты, и просил выслать разъезд к стороне неприятеля, так как, по его словам, небольшой отряд турок, пробираясь по балке влево от нашего расположения, пытался прорваться сквозь цепь, но был оттеснен штыками. Хотя полковнику показалось неправдоподобным, чтобы неприятель мог проникнуть, не будучи замеченным, за цепь казаков, которая стояла впереди пехоты, и хотя сообщение "о странном бое на штыках", без потерь с той и другой стороны, и бесследное исчезновение неприятеля было, без всякого сомнения, вымыслом болезненно-настроенного воображения, разъезд всё-таки был выслан.
Как и следовало ожидать, он никого не встретил и ничего подозрительного не нашел.
Ранним утром мы выступили из Аджикёя и после короткого перехода прибыли в село Галалы. Это был наш последний бивак перед боем. 15-й казачий полк и 11-я батарея продвинулись вперед на 12 верст в селение, отстоящее от Меджидия в 6 верстах. Это потому, предположили мы, что им придется сбивать турецкие аванпосты, чтобы занять эту позицию.
За нашим столом закончились и хлеб, и мясо, пришлось приняться за солдатские сухари и консервы. Вино, давно уже разбавляемое водой, прокисло совершенно. Генерал Янов (Николай Петрович) прислал графу (здесь П. М. Орлов-Денисов) в подарок белый хлеб, сухой и твердый, как камень. Крохи этого хлеба тщательно сбирались после каждого обеда и сохранялись до следующего дня.
Вода хороша только в фонтанах - колодцы были отравлены падалью.
Завтра для большей части из нас будет первое "крещение огнем". По слухам, в Меджидия 7 тысяч регулярных войск, позиция сильна и хорошо укреплена, подходы минированы. Вечером начальники частей собирались на военный совет. Полковник передал сотенным командирам последние указания. Я, как и все, старался глядеть серьезно, но мне было так весело, что я готов был беспричинно смеяться всему.
Ужин наш прошел в оживленной беседе о том, что нас ожидает завтра.
Было еще темно, когда наш полк выступил и рысью объезжал пехоту, которая становилась в ружье. С Богом! проговорил командир полка. Все перекрестились. Войска готовились среди глубокого молчания, стоявшие неподвижно и погруженные в одну общую думу. Великое таинство совершалось в эту ночь: тысячи людей, связанных долгом службы, любовью к отечеству и преданностью престолу, готовились предстать пред Всевышним, если такова будет Его воля.
Казаки принарядились, надели чистое белье, чтобы явиться на тот свет по-христиански. Наш полк, 18-й казачий и 4-я Донская батарея под начальством графа Орлова-Денисова составляли авангард левой кавалерийской колонны.
Войдя на свое место, мы пошли шагом, равняясь и в порядке, как на учении. В сомкнутых частях пехоты играла музыка, раздавались песни. Разъезды освещали местность в двух верстах впереди первой линии. На высотах у д. Даныкёй войска были остановлены для привала. Широкая долина расстилалась перед нами до подножия невысоких возвышенностей Троянова вала, где рябили скученные постройки города Меджидия.
Солнце вышло из-за горизонта и осветило ближний на косогоре турецкий лагерь, из которого, вскоре по нашем появлении, потянулись к западу длинные колонны. Недаром раскрылся перед ними 30-тысячный корпус неприятельских позиций. Против нас на гребне вала возвышался турецкий редут и левее - насыпь батареи. Под горой, стушевывалась в утренней мгле деревня "девяти сыновей" - Докуз-Оглы.
Наконец, мы тронулись, но, вместо того, чтобы рысью обогнуть расположение турок и преградить им путь отступления, как то было предусмотрено и в диспозиции, нас останавливали и ровняли по ротам, построенным в боевой порядок, когда свободный шаг лошадей опережал пехоту.
Пройдя Докуз-Оглы, наша колонна свернула влево от дороги в Меджидие и поднялась на холм против турецкой батареи. Наши орудия снялись с передков, но не открывали огня, ожидая выстрела со стороны неприятеля. Однако турки молчали. Высланный вперед разъезд донес, что батарея, кажется, оставлена, но что переправа через полотно железной дороги, глубокий арык и движение по болотистой местности до подножия гор для артиллерии невозможно и даже для кавалерии затруднительно.
Опять мы стоим, а между тем турки уже очистили лагерь и скрылись за высотами. Уйдут турки и не будет нам сегодня дела, - печально подумалось мне.
"Вас просит граф", - прервал мои печальные мысли ординарец бригадного командира. Я получил приказ "с сотней переправиться через арык, выехать на высоты и, если увиденные укрепления окажутся незанятыми, обнаружить отступающего из города неприятеля, в противном случае вернуться назад". Вторая сотня должна была следовать уступом за мною.
Боясь отмены приказа, я рысью двинулся вперед, объясняя на ходу офицерам, что от нас требовалось.
Высланные вперед в карьер наездники успели разыскать лучшее место для переправы и знаками указывали нам, куда идти. Благополучно пройдя через глубокий ров с водой, я оставил офицера и казаков, имевших лопаты для устройства спусков для переправы артиллерии и, построив лаву, карьером выехал на гору, чтобы внезапным появлением не дать туркам времени опомниться и отразить огнем нашу атаку, если бы укрепления оказались занятыми.
Мы очутились в тылу редута и тотчас же вскочили внутрь - он был пуст: ни одной пушки не оставили нам турки.
Оглядывая местность кругом, я заметил кучку всадников, следивших за нами с высоты холма; казаки со зрением, лучшим, чем мое, тотчас же узнали в них черкесов. Я скомандовал "марш-марш", но, либо моя лошадь была резвее других, либо казачьи лошади "отупели", но в этот день я далеко опередил свою сотню и, нагнав своих наездников, продолжал атаку вместе с ними.
Впереди послышались пушечные и ружейные выстрелы. Думая, что там идет бой, мы прибавили карьеру и вынеслись на гору. На вершине ее стояла группа турецких офицеров, может быть, главных начальников со свитой, которые при нашем появлении скрылись за бугром и, преследуя их, мы наткнулись на пехотную цепь, прикрывающую отступление. Сотни пуль просвистели над нашими головами, не задев, к счастью, никого.
Нас было только 16 человек, в том числе я и мой трубач. Не могши атаковать цепь, поддержанную вблизи многочисленной пехотой, мы немного отошли и остановились под прикрытием бугра. Я подал своей сотне "сигнал наступления", но вместо того, чтобы присоединиться ко мне, она повернула назад и рысью удалилась. Посланный вдогонку казак, по возвращении донес, что "сотня отступила по приказанию командира полка"; 2-я сотня, рассыпанная левее первой, подалась тоже назад.
В это время сзади, со стороны города, показался небольшой отряд и если бы это был неприятель, он легко мог бы нас отрезать. Казак, поскакавший на разведку, сообщил, что "это передовые люди нашей пехоты, занявшей без боя город Меджидия".
С того места, где мы остановились, не был виден ближайший спуск в глубокую лощину, по которой следовали турецкие войска, так что и мы сами не были замечены теми, которые были от нас на близком ружейном выстреле; впереди открывалась только противоположная покатость волнообразных возвышенностей, на которой показалась голова отступающей колонны. Мы стали обмениваться выстрелами и пули, со своим однообразным "тью-тью" жужжали, как майские жуки.
Неприятельская батарея сделала нам даже "честь" сняться с передков и пустить несколько гранат, которые после зловещего шипения падали далеко сзади нас.
Я подошел ближе к гребню горы и предо мною, как на ладони, раскрылись все силы неприятеля: шагах в трехстах отступала шаг за шагом цепь и сомкнутая часть, за ними тянулся длинный обоз с рядами пеших и конных солдат по сторонам, впереди взбиралась на гору большая колонна, а батарея, с небольшим прикрытием стрелков переезжала с позиции на позицию и посылала наездникам и показавшимся в отдалении 3-ей и 4-ой сотням, к которым присоединилась и моя, не разрывавшиеся гранаты.
Этот турецкий отряд, отступавший по направлению Варны, был численностью в 4 табора пехоты, с одной сотней турок и с 2-мя двух орудийными батареями, другой отряд, более значительный, скрывался уже за высотами по направлению Силистрии.
О виденном я написал в донесении командиру бригады и просил поспешить высылкой сотен нашего полка, отошедших назад по непонятной мне причине, и батареи, которая с высоты, где я стоял, могла бы причинить большой урон и привести в замешательство поспешно отступавших турок; на долю кавалерии досталось бы тогда преследование и окончательное поражение расстроенного неприятеля.
В ожидании ответа от командира бригады, я оставался при наездниках, чтобы не терять соприкосновения с неприятелем. Мы продолжали перестреливаться с пехотной цепью; раненых нами турок товарищи подбирали и сносили на повозки своего обоза; несколько отсталых было зарублено казаками. Так как нас было немного, то и я взял у трубача Жукова винтовку и первой пущенной пулей свалил одного пехотинца.
Один турок отстал от своих, может быть раненый. Под влиянием какого-то хищнического инстинкта, внезапно вызванного уходящей добычей, я закинул винтовку за плечи, вынул револьвер и поскакал к нему с намерением захватить в плен, но в ту минуту, когда я его уже настигал, он вдруг обернулся и упер в меня дуло ружья; не рассчитывая и самому избегнуть смерти, я выстрелил в него из револьвера в упор.
Турок упал замертво, выронив из рук неразряженное ружье, которое я подобрал, как трофей первого моего дела, и поторопился уйти, так как товарищи убитого турка возвращались. В это время подоспел Жуков и остановил меня вопросом: "А где же патроны, нешто бердянскими патронами можно будет из ихнего ружья стрелять?".
Видя, что у меня их нет, он соскочил с лошади, передал мне повод и преспокойно отстегнул ремень турецкой патронной сумки, висевшей через плечо у убитого редифа. Затем мы поскорее поскакали назад, потому что турки были уже от нас не далее пистолетного выстрела. Пули провожали нас до самого перевала, где были остальные казаки. Убитый мною солдат имел темный цвет лица и напоминал мне тип феллахов, которых я видел в Египте.
Впоследствии оказалось, что я не ошибся - у Меджидия, действительно, находились египетские войска под начальством принца Хассана Измаил-паши. Подобранное мною ружье было системы Снайдера. Замок был попорчен, и, следовательно, несчастный редиф, целился в меня только для острастки и выстрела уже сделать не мог.
Если бы я знал, что мне самому не грозила опасность смерти, то не поступил бы с ним так беспощадно. С той минуты, когда я его свалил, охотничья страсть, которая руководила мной, сразу стихла и я негодовал, что лишил жизни человека из страха быть убитым им.
В пылу боя не думаешь об этом, но нужно совершенно озвереть, чтобы не чувствовать сострадания к невинным жертвам войны.
Продолжение следует