Соня сидела у столика и выводила неровные французские слова под надзором мадемуазель Берты – сухой, прямой, с бледным лицом и туго стянутыми волосами. Окно было распахнуто в сад, и оттуда тянуло липовым цветом, травой и чем-то таким летним и вольным, от чего всякая буква казалась лишней.
– Mademoiselle Sophie, – сказала она, поправляя очки, – vous ne faites point attention.
Соня смотрела не в тетрадь, а туда, где за рамой дрожали на солнце листья.
– Я смотрю, – отвечала она рассеянно.
– Вы не смотрите, вы мечтаете. Это вредная привычка.
Мадемуазель, утомлённая жарой, сидела у окна и время от времени покашливала.
Соня вздохнула, наклонилась над строкой, вывела ещё два кривых слова и вдруг, услышав под окном короткий свист, вздрогнула.
====
Вареньке шёл девятый год, а Софье Николаевне – десятый. Впрочем, тогда никто ещё не звал Соню полным именем иначе как в часы уроков, недовольства или при гостях; в саду же, у пруда, на заднем крыльце и под липами она была просто Соня – беленькая, тонкая, любопытная, вечно заглядывающая туда, куда ей заглядывать не дозволяли.
Усадьба стояла между садом и лугом, и казалась большой лишь тому, кто не видал иных господских домов. Стены её, когда-то белые, местами уже облупились; железо на крыше потемнело; нижние ступени парадного крыльца поросли у краёв зеленью. Но издали, в полдневном свете, когда окна вдруг вспыхивали так, будто в доме людно и празднично, она могла показаться и важной, и крепкой. Перед домом шла круглая подъездная аллея, а позади тянулся старый сад – с яблонями, вишнями, смородиной, заросшими дорожками и липовой аллеей, уходившей к пруду.
В этом саду Варенька знала каждый угол.
Она знала, где в траве лежит тёплый камень, на который любят выползать ящерицы; где вишни с южной стороны поспевают раньше; где за сараем можно пролезть в малинник, не ободрав рук; где у пруда одна доска на мостках ходит ходуном, а где ступать можно; и как бежать от дома так, чтобы тебя не сразу заметили из окон. Всё это знала она так же просто, как знают своё дыхание, тепло солнца на плечах или дорогу от печи к лавке.
Мать её, Аксинья, служившая прачкой, говорила, что девчонке давно бы пора сидеть смирнее да к делу приучаться, а не шнырять по саду, как дичку; но пока её не звали, всякий раз успевала улизнуть туда, где были листья, вода, пыльная тропка и воля.
В то утро Варя опять сбежала от матери, подкралась к окну классной комнаты и свистнула.
Свист был птичий, если не знать. Но Соня знала. Так свистела только Варенька – негромко, коротко, так, чтобы услышал свой и никто другой.
Она подняла глаза. За смородиновым кустом мелькнуло смуглое лицо.
Мадемуазель всё ещё глядела в тетрадь.
– Перепишите строку, – сказала она.
– Я сейчас, – тихо отвечала Соня.
Она соскользнула со стула так быстро, что платьице только шелохнулось.
– Куда вы? – подняла глаза мадемуазель.
– Я... мне надо.
– Куда надо?
Но Соня уже была у двери.
Она пробежала коридор, чуть не столкнулась с Дарьей Ильиничной, приложила палец к губам, юркнула за угол, вылетела на заднее крыльцо и остановилась, тяжело дыша от восторга и страха.
За кустами стояла Варенька – босая, в выгоревшем ситцевом платьишке, с репейником в косе и свежей царапиной на колене.
– Ну что ж вы так долго? – сказала она шёпотом, но в глазах у неё уже прыгал смех.
– Она чуть не заметила, – ответила Соня тоже шёпотом, будто бегство требовало особенной тишины. – Куда?
– К пруду сперва, а потом под липы. Пойдёмте скорей, пока к обеду не хватились.
И, не дожидаясь ответа, Варенька нырнула между кустов. Соня бросилась за ней.
Они бежали по узкой тропке, где лопухи били по ногам, а сухая земля пылила из-под ступней. Соня в своих башмачках то и дело цеплялась, ахала, хваталась за ветки; Варенька же летела вперёд легко, лишь изредка оборачиваясь, чтобы шепнуть:
– Сюда. Тут короче.
– Осторожно, тут корень.
– Да не бойтесь, не упадёте.
У пруда было тихо. Вода лежала у берега зелёная, с ряской, дальше же посверкивала чистым светом. Над камышами висели стрекозы, и от ив пахло сыростью. Мостки, серые и тёплые, вдавались в воду; одна доска на них была треснутая, и Варенька ступила мимо неё.
– Постой, – сказала Соня, замерев на берегу. – Я не пойду. Они шатаются.
– Шатаются, да не падают, – отвечала Варенька. – Вот сюда ногу. Не туда, а сюда. Да держитесь за меня.
Соня подала ей руку.
Рука у Вареньки была тёплая, крепкая, уверенная. Соня ступила на первую доску, вскрикнула, засмеялась, ещё сильнее сжала Варенькины пальцы и через минуту уже стояла на мостках, гордая, будто одолела целое море.
– Видишь? – сказала Варенька. – А боялась.
– Я и теперь боюсь, – призналась Соня, но не уходила.
Они сели на корточки у самой воды. Внизу скользили тонкие рыбки, то исчезая в тени, то вспыхивая серебром.
– А если я упаду? – спросила Соня.
– Я тебя вытащу.
– А если и ты упадёшь?
Варенька пожала плечами.
– Ну и вылезу.
Соня посмотрела на неё с тем восхищением, какое дети питают к тем, кто кажется им всё умеющим.
Варенька и вправду умела многое из того, чего Соня не умела вовсе: бегать по двору, не попадаясь на глаза взрослым; не бояться дворовых собак; находить гнёзда; слышать по ветру, будет ли дождь; лазать на яблони и не рвать платье; переходить ручей по камням и босиком ходить по утренней росе.
– Пойдём босиком? – вдруг предложила она, уже соскальзывая с мостков.
Соня посмотрела на свои башмачки, на белые чулки, потом на траву, где в тени ещё держалась утренняя прохлада.
– А можно?
– Кто ж запретит, коли тут никого нет? – сказала Варенька и, присев, быстро стащила с неё один башмачок.
Соня ахнула.
– Варя!
– Тише ты. Чулки снимай.
Сама она уже стояла в траве, как у себя дома. Соня, поколебавшись, подняла платьице, неловко стянула чулки и осторожно ступила босой ногой на землю.
Трава оказалась мокра и холодна.
– Ой!
Варенька тихо засмеялась.
– Это сперва так. А потом ничего.
Соня сделала шаг, другой. Холод пробежал по ней до самых плеч, но при этом что-то такое живое, весёлое, что она и сама засмеялась и побежала за Варенькой по траве, уже не разбирая, где кочки, где мягкая земля, где роса гуще.
Они выбежали туда, где сад редел и открывался клочок луга. Солнце стояло высоко; в воздухе дрожал тонкий звон кузнечиков. Варенька, раскинув руки, пошла по росной полосе, где трава была выше щиколотки. Соня повторила за ней и вскоре уже не морщилась, а только ойкала от удовольствия.
– Вот видишь, – сказала Варенька. – А думала – страшно.
– Холодно, – отвечала Соня, дыша быстро. – Но хорошо.
– А я тебе что говорила.
Они уселись прямо в траву. Соня, поджав ноги, стала вытирать ступни подолом.
– Так нельзя, – заметила Варенька. – Испачкаешь.
– Ну и пусть. Всё равно меня будут ругать.
– За что?
– За всё, – сказала Соня с той детской важностью, которая бывает у избалованных и одиноких детей. – За то, что я не так сижу, не так держу перо, не так говорю по-французски. И ещё мадемуазель всё время кашляет мне прямо в ухо.
Варенька посмотрела на неё серьёзно, сорвала длинную травинку и стала обрывать её на мелкие части.
– А ты не слушай.
– Как это – не слушать? – удивилась Соня.
– А так. Слушай, а сама делай по-своему.
Это было так похоже на саму Вареньку, что Соня опять взглянула на неё с восхищением.
– Тебе легко говорить. Тебя никто не учит французскому.
– И не надо.
– А я бы тебя научила, если хочешь.
Варенька подняла голову.
– Чему?
– Читать. Или по-французски тоже... нет, по-французски мне самой ещё трудно. А читать могу. У меня есть книжка с картинками. Про зверей и про одного мальчика в синем кафтане. Я тебе покажу.
– Сейчас?
– Сейчас нельзя. Увидели бы.
Варенька немного подумала.
– Тогда под липой потом покажешь.
====
На следующий день они встретились в саду. Жара наливалась полднем; запах липового цвета становился густым, медовым. Пчёлы гудели почти сонно. Старая липовая аллея лежала впереди в полутени, как прохладный зелёный коридор.
Соня любила это место больше всех других в саду. Здесь голоса из дома доносились уже неясно, а всё вокруг было словно не усадебное, а лесное, тайное. Свет падал сквозь листья золотыми пятнами; у корней старой липы, чуть отступившей в сторону от аллеи, земля поднималась бугром, удобным для сиденья.
– Тут, – сказала Варенька.
Соня опустилась на корень, пригладила волосы и с торжественным видом вынула из-за пазухи тонкую потрёпанную книжку. Видно было, что схватила её на бегу. В книжке торчала голубая ленточка.
– Ты прямо с собой принесла? – шёпотом спросила Варенька.
– А как же. Я обещала.
Она раскрыла книгу на середине. Там была картинка: мальчик в коротком кафтане стоял возле собаки, слишком большой для него нарисованной.
– Вот, – сказала Соня. – Теперь слушай.
И стала читать.
Читала она медленно, иногда сбиваясь, иногда угадывая слово не по складам, а по смыслу. Где-то произносила не так, как следовало, и тогда сердито морщилась. Но Варенька слушала с таким вниманием, будто в этих неуверенных словах открывался ей целый новый свет.
Иногда она спрашивала:
– А это что?
– «Путешествие», – важно отвечала Соня.
– А это?
– «Намерение».
– А это?
– «Преданный».
Последнее слово почему-то обеим понравилось.
– Преданный, – повторила Варенька, словно пробуя его на язык. – Это как?
– Это... это когда не бросают.
Варенька кивнула.
– Тогда хорошо.
Они сидели так долго, пока тень не начала сдвигаться. Соня читала, потом уставала и принималась рассказывать сама, прибавляя от себя то, чего в книжке, верно, и не было. Варенька слушала, подперев ладонью щёку, и смотрела то на картинку, то на Сонины губы, будто боялась упустить хоть одно слово.
Потом Соня закрыла книжку.
– Всё, – сказала она. – Дальше завтра.
– Нет, ещё, – попросила Варенька.
– Мне самой интересно, – призналась Соня. – Но если станут искать, беда.
С минуту они молчали. В аллее было тихо; где-то в листве тяжело билась пчела. Варенька чертила палочкой по земле.
– Давай секрет сделаем, – вдруг сказала она.
– Какой секрет?
– Настоящий. Чтобы тут лежал. Наш.
Соня сразу оживилась.
– А что класть?
Они стали искать по карманам всё, что могло годиться для детского сокровища. У Сони нашлась та самая голубая ленточка; у Вареньки – медная пуговка. Ещё у Сони в кармашке лежала маленькая белёсая бусина, неизвестно как туда попавшая.
– И этого хватит? – спросила Соня.
– Хватит, – уверенно сказала Варенька.
Руками они разгребли землю между корнями. Земля была сухая сверху и прохладная в глубине. Соня всё время оглядывалась и смеялась шёпотом, как будто они совершали нечто по-настоящему великое и страшно важное.
Когда ямка была готова, Соня первая положила ленточку.
– Это чтоб помнить, – сказала она.
Варенька опустила пуговку.
– Это тоже.
– А бусину?
– И бусину.
Они положили и её, потом засыпали всё землёй и сверху прикрыли листом и маленьким камешком – знаком, понятным только им.
– Теперь поклясться надо, – сказала Соня.
– В чём?
Соня задумалась. Всё великое, что знало её девятилетнее сердце, смешалось в эту минуту: книжки, тайна, восторг бегства, страх быть пойманной, любовь к Вареньке.
– Что мы никогда не расстанемся, – выговорила она.
Варенька посмотрела на неё прямо, серьёзно.
– Никогда.
– И всегда будем вместе.
– Всегда.
– И никому не скажем.
– Никому.
Они сцепили руки и ещё раз, уже почти шёпотом, повторили своё «всегда», не зная, что нет на свете слова более лёгкого для детей и более тяжёлого для жизни.
Потом Соня прислонилась к стволу липы и, щурясь на светлые пятна в листве, сказала:
– Когда я вырасту, я всё равно буду с тобой ходить сюда.
– И я, – ответила Варенька.
– И книжки читать.
– А я тебе покажу, где ежиное гнездо.
Соня засмеялась.
– Ты всё время говоришь мне то «ты», то «вы».
Варенька смутилась.
– Я так... не знаю.
– Не надо мне «вы». Я Соня.
– А я Варя.
– Я знаю.
И они опять засмеялись, потому что детям смешно почти всё, что сказано от сердца.
Из дома донёсся далёкий голос.
– Сонечка!
Девочки сперва не обратили внимания. Но вскоре снова позвали, и теперь уже ясно:
– Варька!
Обе вздрогнули.
Соня поднялась первая.
– Это меня.
– И меня, – сказала Варенька, тоже вставая.
Они пошли обратно по аллее не бегом уже, а медленнее: от жары разморило, да и после тайны хотелось идти важно, как после большого дела. У выхода из сада их увидела Дарья Ильинична.
– Ах вы мои беглянки, – всплеснула она руками. – Сонечка, голубушка, вас мадемуазель ищет, с ног сбилась. А ты, Варька, где пропадала? Мать твоя уж два раза спрашивала.
Соня ещё смеялась; Варенька тоже. Но как-то само собой вышло, что Соню няня взяла за плечо и мягко повернула к дому, а Вареньке только махнула рукой в сторону служб.
– Ступай, ступай, шельма.
Они остановились на миг, будто ждали одна другую.
– Потом придёшь? – шёпотом спросила Соня.
– Приду, – отвечала Варенька.
Но Соню уже вели к дому – к лестнице, к умывальнику, к тетрадям и чистым рукам; а Варенька побежала на задний двор, туда, где пахло мокрым бельём, золой и кухонным жаром.
У самой развилки они ещё раз обернулись друг на друга.
Соню с крыльца окликнули уже иначе, чуть строже:
– Софья Николаевна!
А из-за прачечной донёсся голос Аксиньи:
– Варька!
И, может быть, именно в этот миг, такой малый, что никто бы его не заметил, если бы не память, между ними впервые легла тоненькая, почти прозрачная черта. Они ещё легко переступали её, ещё не знали ни имени ей, ни силы её; но она уже была.
А под старой липой, в сухой тёплой земле, лежали ленточка, пуговка и бусина – детская клятва, спрятанная так надёжно, как умеют прятать только те, кто ещё не знает, что от времени ничего не утаишь.
✼••┈┈┈┈••✼♡✼••┈┈┈┈••✼