Глава 1
Автобус чихнул сизым облаком и, вздрогнув, покатил по ухабистой дороге, оставляя за собой шлейф горячей пыли и бензиновой гари.
Аня стояла на верхней ступеньке крыльца, вцепившись маленькими пальцами в шершавое дерево перил. Она сжалась в комок внутри своего ситцевого платья в мелкий синий цветочек — того самого, которое мама сшила ей весной на день рождения. Платье было уже коротковато, и коленки, все в царапинах от прошлых приключений, торчали наружу двумя бледными яблочками.
— Стой смирно, не упади, — раздался сзади глуховатый голос бабушки.
Аня не обернулась. Она смотрела, как автобус становится всё меньше и меньше, как он подпрыгивает на кочках, как мелькает в заднем окне светлое пятно — мамина голова. Мама махала рукой. Наверное, махала. Аня не видела, но знала точно. Мама всегда машет, когда уходит в магазин или на работу.
Пыль осела на лопухи у забора, на мясистые листья хрена, на Анины босые ноги. Стало тихо. Только кузнечик стрекотал где-то в траве, надсадно и монотонно, да где-то далеко, за огородами, мычала корова.
====
— Пойдём в избу, — бабушкина ладонь, твёрдая и шершавая, как кора старого дуба, легла Ане на плечо. — Простынешь. Мать твоя…,— она запнулась, подбирая слово.,— приедет.
Аня молча кивнула. Она очень хотела верить. Она поверила сразу, целиком, без остатка, как умеют верить только маленькие девочки, для которых слово мамы — закон и истина. «Я скоро приеду, доченька. Ты пиши мне письма», — сказала мама, целуя её в макушку. Мамины духи смешались с запахом мазута и дорожной пыли. Этот запах навсегда въелся в Анину память.
В доме пахло иначе. Там пахло сеном, сушёной мятой, тёплым молоком и ещё чем-то древним, древесным, что живёт в старых избах. Скрипнула половица под ногами — одна, вторая. Аня остановилась посреди горницы, озираясь. Большая печь занимала полкомнаты, чёрная и таинственная. В углу, под образами, стоял тяжёлый стол, накрытый выцветшей клеёнкой в цветочек. На подоконнике чахла герань, и в мутной стеклянной банке стоял веник из сухой полыни.
— Вот тут спать будешь, — бабушка распахнула дверь в маленькую боковушку. Узкая железная кровать была застелена лоскутным одеялом, пёстрым, как осенний луг. На подушке лежал мамин платок в мелкий горошек, тот самый, который она повязывала на голову, когда дул ветер.
Аня подошла, осторожно взяла платок и прижалась к нему лицом. Запах мамы ещё остался, слабый, ускользающий, но настоящий. Она зажмурилась.
— Будешь есть? — спросила бабушка от порога. — Я картошки с лучком нажарила.
— Не хочу, — прошептала Аня в платок.
Бабушка постояла, помолчала. Потом вздохнула тяжело и вышла, притворив за собой дверь. Скрипнула половица в горнице, потом заскрипела лестница в сени, потом хлопнула дверь на улицу.
Аня осталась одна в незнакомом доме, в незнакомой деревне, за тридевять земель от всего, что она знала. За окном стрекотал кузнечик, где-то за стеной вздыхала и ворочалась корова, а на печи, свесив вниз мохнатую лапу, спал старый рыжий кот. Жизнь, огромная и чужая, начиналась заново.
Аня забралась с ногами на кровать, натянула на себя лоскутное одеяло, пахнущее мылом, и, не выпуская из рук маминого платка, уставилась в низкий потолок. Спать совсем не хотелось. Хотелось домой, в их маленькую квартирку на окраине города, где за стеной вечно ссорились соседи, а по утрам пахло мамиными оладушками.
— Ты только пиши мне письма, — прошептала Аня вслух, подражая маминому голосу. — Пиши.
Слезы подступили к горлу, горячие и солёные. Аня шмыгнула носом, запретив себе реветь. Она уже большая. Ей семь лет. Взрослые не плачут. Они пишут письма.
Она решила написать маме прямо завтра. Самое лучшее письмо в мире, чтобы мама, прочитав его, сразу же села в автобус и приехала. И они вместе поедут обратно в город. Или останутся здесь. Неважно. Главное — вместе.
За стеной завозилась, заскреблась мышь. Рыжий кот на печи приоткрыл один глаз, лениво зевнул, показав розовую пасть, и снова уснул. Аня лежала и слушала ночную жизнь старого дома. Где-то далеко, за лесом, ухнула сова. И от этого звука стало совсем тоскливо. Казалось, что весь мир огромен и пуст, и только она, маленькая Аня, затеряна где-то на его краю, в домике с лоскутным одеялом и старым котом.
Она не заметила, как уснула. Рука с платком упала на подушку, лицо разгладилось, и только мокрые ресницы выдавали недавнюю обиду. Ночь вошла в избу, спряталась по углам и укрыла девочку своей тёплой, тягучей тишиной.
====
Проснулась Аня от того, что кто-то тёплый и влажный ткнулся носом ей в руку. Она открыла глаза и чуть не закричала от неожиданности. Прямо перед ней, на уровне кровати, висела морщинистая коричневая морда с огромными печальными глазами и вывалившимся набок розовым языком. Морда тяжело, с присвистом дышала.
— Фу, Феня, отойди, окаянная! — раздался бабушкин голос, и морда исчезла.
Аня села на кровати. В дверях стояла бабушка с деревянной миской в руках. У её ног крутилось то самое существо — толстый коротконогий пес в коричневых кудряшках. Он смешно перебирал лапами, цокая когтями по крашеному полу.
— Это Феня, — бабушка поставила миску на пол. — Старая уже, седьмой год пошёл. Ты её не бойся, она добрее, чем кажется. Жуть как любит, чтоб за ухом чесали.
Бабушка подошла к кровати и присела на край. От неё пахло парным молоком, тёплым хлебом и утренней прохладой. Она взяла Аню за подбородок своей жёсткой ладонью, повертела её лицо из стороны в сторону.
— Худющая, — констатировала она. — Одни глаза. Мать твоя, Ленка, тоже в детстве худая была, как щепка. А потом ничего, раздало. Будешь кашу есть?
— Буду, — пискнула Аня.
— Вот и ладненько. Одевайся да выходи во двор. Умываться там будем. Вода в бадью налита, рукомойник на заборе висит. Не заблудишься?
Аня помотала головой.
Бабушка ушла, унося с собой запах хлеба. Аня спустила ноги с кровати. Пол оказался холодным, босым пяткам стало зябко. Она нашла свои сандалии, обулась и вышла.
Солнце било в глаза так, что пришлось зажмуриться. Когда глаза привыкли, Аня увидела, какой он на самом деле, этот новый мир. Огромный двор, поросший зелёной травой, посредине — колодец с журавлём. Вокруг — сараи, хлев, какие-то клетушки. За плетнём — огород с пузатыми тыквами и кудрявой морковной ботвой. А за огородом — поле, уходящее прямо к синему лесу на горизонте.
У рукомойника, подвешенного к столбу забора, стояла бабушка. Она нажимала на железную "грушу", и из неё тонкой струйкой лилась вода.
— Подходи, — позвала она. — Умываться будем.
Завтракали на кухне. Бабушка поставила перед Аней глиняную миску с густой пшённой кашей, в которой плавал здоровенный кусок сливочного масла. Каша пахла так, что голова кружилась. Аня ела и смотрела, как бабушка хлопочет у печи — переставляет ухватом чугунки, подкидывает в топку берёзовые поленья.
— Бабушка, а мама когда приедет? — спросила Аня, доедая последнюю ложку.
Бабушка замерла на мгновение, не оборачиваясь. Потом ответила, не меняя тона:
— Сказала — скоро. Значит, скоро. Ты кашу ешь, не отвлекайся.
— А давай ей письмо напишем? — Аня отложила ложку. — Сегодня же.
— Пиши, — бабушка обернулась, и в её глазах, тёмных и глубоких, как колодец, мелькнуло что-то похожее на жалость. — Пиши. Бумага в комоде, в горнице, в нижнем ящике. Карандаш там же должен быть.
Комод стоял в углу горницы, тяжёлый, тёмный. Аня открыла нижний ящик. Там, среди каких-то старых тряпок, выцветших фотографий и пожелтевших кружев, лежала стопка писчей бумаги, перетянутая розовой резинкой. Рядом — простой карандаш, сточенный почти до половины. Аня взяла лист, карандаш и пристроилась за большим столом.
Она старательно вывела в самом верху: «МАМЕ». Буквы получались кривоватые, «М» была похожа на шалаш с провалившейся крышей, а «А» вышла кособокой, с хвостиком, как у мышки. Но Аня старалась. Она высовывала язык, пыхтела, но выводила каждую буковку с любовью.
«Мама, у меня всё хорошо. Я не простудилась. Мы с бабушкой пили чай с малиной. У бабушки есть собака Феня. Она толстая и храпит. А вчера я видела, как корову доят. Её зовут Зорька. У неё тёплое вымя и добрые глаза. Бабушка говорит, что когда я вырасту, тоже смогу доить. Но я лучше буду как ты, в городе работать. Приезжай скорее. Я скучаю. Аня».
Она перечитала письмо три раза, поправила кляксу на слове «тёплое» (просто размазала её пальцем) и осталась довольна. Оставалось самое главное — отправить.
Бабушка объяснила, что почтовый ящик висит на калитке. Не простой синий, как в городе, а деревянный, похожий на скворечник. Почтальон тётя Нюра забирает письма каждый день утром.
Аня сама, дрожа от волнения, заклеила конверт (бабушка дала ей настоящий), и попросила бабушку написать адрес. Потом опустила письмо в щель ящика-скворечника. Конверт мягко шлёпнулся внутрь. Теперь оставалось только ждать.
====
Первая неделя пролетела как один длинный, наполненный новыми открытиями день. Аня узнала, как пахнет сено (приторно-сладко, с нотками полыни), как кричит петух (противно и оглушительно, особенно в шесть утра), и как доят ту самую Зорьку (бабушка подсадила её на скамеечку и позволила один раз дотронуться до тёплого, бархатистого вымени — Аня отдёрнула руку, испугавшись и коровы, и себя).
Она подружилась с Феней. Собака оказалась на редкость флегматичным созданием. Она любила лежать на половике у печи, ритмично похрапывая, и требовала, чтобы ей чесали пузо. Аня чесала, и Феня закатывала глаза от удовольствия.
В субботу бабушка взяла Аню с собой в магазин. Магазин находился на соседней улице, который местные называли «сельпо». Там пахло селёдкой, мылом и баранками, нанизанными на бечёвку. Было тесно и шумно.
— Здорово, Марья, — окликнула бабушку маленькая шустрая старушка в цветастом платке с крупными розами. — Это чьё же сокровище?
— Ленкина дочка, — коротко ответила бабушка. — Анюта. На лето привезли.
— Вон оно что, — старушка, которую звали тётя Клава, с интересом уставилась на Аню. — А мамка-то где?
— В городе, на работе, — так же коротко бросила бабушка и, взяв Аню за руку, потянула к прилавку.
— Надолго ли? — не унималась тётя Клава, подходя ближе. — Одну-то девчушку оставила?
— Клава, — бабушкин голос стал жёстким, как сухарь. — Тебе вроде масло надо? Так вон оно, масло. Бери, пока не разобрали.
Тётя Клава поняла намёк, поджала губы и отошла к прилавку, но на Аню продолжала поглядывать с каким-то странным, жалостливым любопытством. Потом, когда бабушка расплачивалась, тётя Клава сунула Ане в руку твёрдый леденец в мятой бумажке.
— На, держи, сиротка, — шепнула она.
Аня нахмурилась. Какая она сиротка? У неё есть мама. Самая лучшая. Она есть, просто она в городе, на работе. Аня крепко сжала леденец в кулаке и ничего не ответила. Но слово противным репьём засело в голове. Сиротка. Она знала это слово. Так говорили про детей, у которых нет родителей. Но у неё мама есть. Есть же?
Вечером того же дня, когда бабушка доила Зорьку, Аня подошла к ней.
— Бабушка, а почему тётя Клава назвала меня сироткой?
Бабушкины руки на мгновение замерли. Струйка молока перестала звенеть о стенки подойника.
— Язык у неё без костей, вот почему, — глухо ответила бабушка, не оборачиваясь. — Глупая бабка. Не слушай её. Мамка твоя приедет.
— А скоро?
— Скоро, — как эхо, повторила бабушка. — Молоко понесёшь в дом, поставь в погреб.
Аня понесла тяжёлый бидончик, но на душе у неё скребли кошки. Что-то было не так. Бабушка отводила глаза, когда говорила о маме. Или не отводила, но голос у неё становился странным. Чужим.
====
В ту ночь Аня долго не могла уснуть. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как скребутся мыши, как тяжело вздыхает на печи старый кот, как похрапывает на половике Феня. А потом из-за стены, донеслись звуки. Бабушка с кем-то разговаривала. Тихо, но взволнованно. Сквозь сон Аня разобрала обрывки фраз:
— …Не девка, а золото… А Ленка? Что Ленка?… Месяц, говорит… А сама?.. Эх, жизнь…
Аня натянула одеяло на уши, чтобы не слышать. Она не хотела ничего знать. Она хотела, чтобы мама приехала. Завтра. Или послезавтра. Но скоро. Она должна приехать.
Аня бегала к почтовому ящику каждое утро. Сначала с надеждой, потом с нетерпением, потом с тревогой. Дверца ящика была приоткрыта, и внутри было пусто. Совершенно. Даже газет и квитанций бабушка не получала.
На восьмой день Аня не выдержала.
— Бабушка, а почему мама не пишет? — спросила она за завтраком. — Может, письмо потерялось?
— Может, и потерялось, — бабушка мешала ложкой в миске, глядя куда-то в сторону.
— А я ещё напишу! — Аня оживилась. — И оно точно дойдёт!
Бабушка ничего не ответила, только сильнее сжала губы.
На этот раз Аня подошла к письму с особой тщательностью. Она долго выводила буквы, стараясь, чтобы они были ровными и красивыми. Она не просто писала, она вкладывала в каждое слово всю свою тоску, всю свою любовь.
«Дорогая мама!
Я тебя очень жду. Я научилась собирать яйца в курятнике. Куры глупые и клюются, но я их не боюсь. А ещё мы с бабушкой ходили в лес за грибами. Я нашла один белый, и бабушка сказала, что это к удаче. Мама, а когда ты приедешь? Ты только напиши мне точное число, и я буду ждать тебя на остановке. Я уже знаю, где она. Я тебя встречу. Мамочка, я тебя очень-очень люблю. Ты самая лучшая мама на свете. Приезжай скорее. Аня».
Аня долго думала, как украсить письмо. И вспомнила! В комоде, в том же ящике, где лежала бумага, она видела старый огрызок красной губной помады. Маминой? Может быть. Бабушка такой не пользовалась.
Аня достала помаду, покрутила в руках. Она пахла старой пылью и ещё чем-то неуловимо знакомым. Тем самым маминым запахом. Аня осторожно, высунув язык, нарисовала на листе, прямо под текстом, большой красный цветок. Получилось криво, размазано, но очень старательно. Это был знак. Знак особой любви.
Она отправила письмо, и на этот раз постояла у ящика, прижавшись лбом к его деревянной дверце.
— Долетай, — шепнула она. — Очень надо.
====
Дни тянулись бесконечной чередой. Аня уже не просто ждала — она жила ожиданием. Она вставала утром и сперва спрашивала у бабушки:
— Сегодня письмо придёт?
— Придёт, когда придёт, — уклончиво отвечала бабушка. — Ты лучше Фене воды налей.
Аня наливала. Потом кормила кур. Потом таскала мелкие картофелины из ведра для чистки. Руки у неё стали шершавыми и пахли землёй. Это был новый запах, не городской, и он Ане даже нравился.
Она сидела на старом пне за околицей и смотрела на дорогу. Ту самую пыльную дорогу, по которой уехал автобус. Иногда по ней проезжала телега, иногда, грузовик с сеном, а иногда, легковая машина, большая редкость. Сердце Ани всякий раз замирало. А вдруг это мама? Вдруг она не написала, а просто взяла и приехала?
Но мама не приезжала.
А через месяц случилось событие, которое Аня потом будет вспоминать как самый яркий и самый горький миг того лета.
— Собирайся, — сказала бабушка утром, подавая ей кофту. — В сельсовет пойдём. Там телефон есть. Позвоним твоей матери.
У Ани дух захватило. Телефон! В бабушкином доме его не было. И вот — позвонить маме! Услышать её голос!
Сельсовет оказался длинным деревянным зданием с выцветшим флагом на крыше. Какая-то строгая тётенька с очками на носу провела их в маленькую комнату, где на стене висел чёрный дисковый телефон.
— Набирай, — бабушка протянула Ане листок с номером. — Я тут, рядом постою.
Аня трясущимися руками взяла трубку. Она была тяжёлой и холодной. Аня приставила палец к диску, вставила его в первую цифру и с усилием прокрутила. Диск со скрежетом вернулся на место. Вторая цифра, третья… Гудки были длинными и тоскливыми.
— Алле, — раздался в трубке далёкий, искажённый помехами голос. Но Аня узнала его сразу.
— Мама! — закричала она, и расплакалась. — Мамочка!
— Анечка? — голос мамы был странным, каким-то усталым, как будто она только что проснулась или болела. — Анечка, это ты?
— Мама, я тебе письма писала! Два! Ты получила? — слова сыпались из Ани, как горох. — Ты когда приедешь? Я очень скучаю! Бабушка вкусно кормит, но я всё равно скучаю! Мама, я тут научилась яйца собирать! А ты…
— Анечка, потерпи ещё немного, — перебила мама. Голос её дрожал. — Я не могу прямо сейчас. У меня работа. И потом… потом… Ты только слушайся бабушку, хорошо? Ты моя хорошая…
— Мама, я…
— Всё, доченька, мне бежать надо, — заторопилась мама. — Я позвоню. Обязательно позвоню. Целую.
— Мама, подожди! — закричала Аня, но в трубке уже раздались короткие гудки.
Она ещё несколько секунд слушала эту пустоту, прижимая холодную пластмассу к уху, надеясь, что мама вернётся, что сейчас скажет ещё что-то важное. Но линия молчала.
— Всё? — спросила бабушка от двери. — Поговорили?
Аня медленно положила трубку. Глаза у неё были сухими и огромными. В них застыл вопрос, на который у неё не было ответа.
— Бабушка, а почему мама не сказала, когда приедет?
Бабушка подошла, взяла её за руку. Ладонь у бабушки была тёплой.
— Потому что не знает, — очень тихо, почти про себя, сказала бабушка. — Пойдём, Анюта. Домой пора. Феня заждалась.
Они вышли из душного здания сельсовета на улицу. Солнце светило по-прежнему ярко, и трава была зелёной, и небо синим. Но Ане вдруг показалось, что мир стал каким-то плоским и серым, как та пыльная дорога, по которой они шли.
Весь остаток дня она просидела на крыльце, глядя, как Феня ловит ртом мух. Мысли в голове были тяжёлыми и вязкими, как болотная тина. Мама не приедет. Она не сказала «скоро». Она сказала «потерпи». А терпеть Аня больше не могла.
Ночью, лёжа в своей боковушке, Аня достала мамин платок, который уже почти не пах, и прижала его к лицу. Слёзы текли сами собой, беззвучно и горько.
Прошло ещё пять дней. Аня больше не бегала к почтовому ящику. Она знала — там пусто. Бабушка вздыхала, гладила её по голове и подсовывала то пирожок, то яблоко. Но Аня ела без аппетита, через силу.
Время перестало существовать. Аня жила в каком-то вакууме. Утро, день, вечер — всё смешалось. Она перестала задавать вопросы. Бабушка садилась рядом, гладила по голове, но Аня молчала. Говорить было не о чем. Мамы не было. Писем не было.
В конце лета Аня пришла на своё любимое место — старый замшелый пень за околицей, откуда была видна дорога. Она забралась на него, обхватила коленки руками и замерла.
Она больше не ждала автобус. Она просто смотрела. На пыльную ленту дороги, уходящую в никуда. На высокое, бледное от жары небо. На одинокий тополь у обочины.
В голове было пусто. Даже обида прошла. Осталась только огромная, вселенская усталость и тишина. Такая тишина, какая бывает только в старых домах и в сердцах у маленьких девочек, которые вдруг поняли что-то очень важное, но не могут это объяснить словами.
Сзади послышалось тяжёлое дыхание и шорох лап по траве. Феня, кряхтя, взобралась на кочку рядом с пнём и плюхнулась на бок, подставив пузо солнцу. Она посмотрела на Аню своими выпуклыми, влажными глазами и тяжело вздохнула.
— Что, Феня, — тихо сказала Аня. — Тоже ждёшь?
Феня вздохнула ещё раз, закрыла глаза и засопела.
Где-то в деревне залаяла собака. Прокричал петух, путая время суток. Ветер шевельнул сухую траву.
— Ничего, Феня, — прошептала Аня одними губами. — Ничего. Я ещё не всё написала. Я напишу ещё. Тридцать три письма напишу. И она приедет. Точно приедет.
За её спиной, в деревне, зажглись первые огни. Бабушка, наверное, уже поставила самовар и ищет её. Пора домой.
Аня спрыгнула с пня, подняла с земли сухую веточку и, прежде чем уйти, воткнула её в рыхлую землю у подножия. Как знак. Как флаг. Как обещание вернуться сюда завтра.
— Пойдём, Феня.
И они побрели по пыльной тропинке обратно, к дому с лоскутным одеялом и старым котом на печи. А сзади, за их спинами, уходила в темноту пустая дорога. Дорога, по которой никто не ехал.
Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать