Ольга Витина | Живые истории

Ключ не сразу попал в замок. Лена несколько раз повернула его не той стороной, толкнула дверь плечом и только потом поняла, что руки трясутся сильнее, чем нужно для обычного волнения. Замок наконец щёлкнул. Дверь открылась, и из квартиры пахнуло нафталином, чуть прокисшим вареньем и чем-то ещё, от чего перехватило горло. Лена вошла и закрыла за собой дверь. Четыре года она здесь не была. Четыре года, два месяца и одиннадцать дней, если считать точно. В последний раз она приехала без предупреждения...

Кошка высунулась из-под скамейки, когда возле урны упал бумажный свёрток. Пахло курицей. Она уже поставила передние лапы на асфальт, но рядом прогрохотал самокат, и пришлось снова забиться за железную ножку. Свёрток подобрал дворник. К вечеру под скамейку набило листьев. Они цеплялись за шерсть, забивались между досками и стеной клумбы, где кошка устраивалась на ночь. Когда-то она помещалась там целиком, а теперь приходилось поджимать больную лапу, чтобы не задеть о камень. В этом дворе кошка появилась ещё весной...

Утро начиналось одинаково. Валентина Ивановна вставала в половине седьмого, шла на кухню, ставила чайник и доставала из холодильника сырки. Те самые, глазированные, с ванилью. Эдик ел только такие. Другие не ел. Она резала хлеб – ровными ломтиками, как он любит. Не толсто, не тонко. Намазывала масло до самых краёв, потому что один раз он сказал, что «в серединке вкусно, а по бокам сухарь». Было это году в девяносто пятом. С тех пор она мажет до краёв. – Мам, ты моё синее полотенце куда дела? – голос из ванной, хриплый со сна...

Есть у меня одна привычка. Вредная. Лет тридцать с ней живу, а избавиться не могу. Я всё время чего-то жду. Вот сижу сейчас на кухне, смотрю в окно. За стеклом октябрь, рябина горит, как всегда в эту пору. Чайник булькает. Виктор в комнате телевизор смотрит, футбол или политику, я уже не различаю. И я ловлю себя на мысли: «Вот бы дожить до весны, и будет полегче». А что именно полегче, спроси меня, я и не отвечу. Просто по привычке. Я так всю жизнь. Когда Артёмка маленький был, думала: «Вот пойдёт в школу, высплюсь наконец и начну жить»...