Часть 2
После того лета всё переменилось не вдруг, а так незаметно, как меняется в саду свет к вечеру – ещё кажется, что день тот же, и листья те же, и дорожка знакома до последнего поворота, а между тем тени уже легли иначе, и трава остыла, и с пруда тянет сыростью. Так и между Соней и Варенькой долго ещё оставалось всё как будто по-прежнему, но в это «по-прежнему» уже входило что-то новое, неясное, сначала едва различимое, потом всё более ощутительное.
Прошёл год, может быть, чуть более. Соню начали учить прилежнее. В доме говорили, что она уже большая; мадемуазель Берте прибавили строгости; Елизавета Павловна сама иной раз заходила в классную и, постояв у двери, замечала спокойным голосом, что девочке надлежит привыкать к порядку.
Вареньку тоже стали держать ближе к делу. Аксинья брала её то в прачечную, то в девичью; Матрёна Тимофеевна, ключница, часто окликала её, посылала, одёргивала, заставляла переделывать то, что другим, может быть, простили бы. Детская воля убывала с обеих сторон, но неравно – Соне она уступала место воспитанию, Вареньке – службе.
Старая липа стояла на месте, и тайник под ней, конечно, тоже. Девочки ещё бегали туда, когда удавалось. Ещё сидели у пруда. Ещё Соня читала, а Варенька слушала. Но теперь эти минуты приходилось выкраивать, подстерегать, добывать почти хитростью; и сама эта скрытность придавала им вкус чего-то уже не детского, хотя ни одна из них ещё не умела бы сказать, в чём именно дело.
====
Осенним утром, когда окна в доме уже начинали запотевать по краям, а в саду пахло не липой, а сырым листом и яблоками, Соня сидела в гостиной за фортепьяно. На крышке лежали нотные тетради. У окна стояла мадемуазель; в дверях, немного поодаль, Дарья Ильинична – потому что у Сони с утра ныл зуб, и её не хотели оставлять без присмотра.
Соня играла этюд. Пальцы у неё были маленькие, белые, послушные, но нетерпеливые: на каждом трудном месте она спешила, раздражалась, останавливалась.
– Encore, – говорила мадемуазель.
– Опять? – сдерживая досаду, переспрашивала Соня.
– Encore.
И Соня начинала снова.
Варенька в эту минуту стояла в коридоре с кувшином тёплой воды, которую велено было отнести в комнату барыни. Дверь в гостиную была приотворена, и сквозь щель она видела Соню в профиль: тонкую шею, убранные волосы, ленту на поясе, пальцы на клавишах. Видела и то, как ровно падает на неё свет из окна. Соня была уже не та босая беглянка из сада; в её посадке, в повороте головы, в том, как она сердится на собственную ошибку, появилось что-то новое, барское, чего год назад ещё не было.
– Не стой, – сказала сзади Матрёна Тимофеевна.
Варенька вздрогнула и обернулась.
Ключница стояла с вязанкой ключей у пояса, в тёмном платке, с лицом, на котором всё казалось вырезанным жёстко и навсегда: и складки у рта, и недоверчивый прищур, и привычка видеть всякую неуместность прежде, чем она совершится.
– Чего стала? Несёшь – неси.
– Я только…
– «Только» ей. Нечего тут смотреть. Ступай.
Варенька пошла, чувствуя, как жар поднимается ей в щёки. Ничего страшного сказано не было; Матрёна Тимофеевна даже не повысила голоса. Но в её словах прозвучало такое, отчего захотелось сразу стать меньше ростом, незаметнее, проворнее.
Когда она возвращалась назад, в гостиной уже не играли. Мадемуазель ушла, Дарья Ильинична тоже. Соня стояла у окна и, прижав ладонь к щеке, глядела в сад.
– Соня, – негромко сказала Варенька с порога.
Соня тотчас обернулась, и лицо её просветлело.
– Варя! Иди сюда. У меня всё утро зуб болит, а они заставляли играть.
Варенька вошла.
– Покажи, – сказала она.
Соня послушно отняла руку от щеки.
– Тут.
Варенька, став близко, осторожно дотронулась пальцами до её лица. Соня поморщилась, потом, не отводя головы, вдруг прижалась щекой к её ладони.
– Холодная, – сказала она. – Хорошо.
Варенька смутилась и хотела уже убрать руку, но Соня придержала её.
– Посиди со мной.
– Мне нельзя долго, – тихо ответила Варенька.
– Почему тебе всё теперь нельзя?
Варенька не знала, что сказать.
Соня подошла к окну, села на низкий стул и поманила её.
– Иди же. Ты помнишь, мы под липой тайник спрятали?
– Помню.
– Я вчера хотела пойти посмотреть, на месте ли. И не пустили. Сказали, сыро. Будто я сама не знаю, что сыро.
Она говорила, как прежде, живо, доверчиво, будто между ними ничего не изменилось. Но Варя уже слышала, как в доме все зовут её «Софья Николаевна», и потому даже в этой жалобе было что-то не прежнее, а иное: Соня жаловалась на запрет, который мешал ей выйти в сад; Варенька же с некоторых пор знала запреты другого рода.
– Пойдём после обеда, – сказала Соня. – Я тебя у лестницы ждать буду.
– Если пустят.
– Ты всё говоришь, как старая.
– А ты – как маленькая, – чуть улыбнувшись, ответила Варенька.
Соня тоже улыбнулась.
– Так и хорошо.
В эту минуту в передней послышались шаги. Варенька сразу выпрямилась, сделалась тише. Соня, не заметив сперва перемены, взяла её за руку – просто, по-старому, как брала всегда, когда хотела вести за собой.
– Пойдём сейчас, пока никого нет, – шепнула она.
И они уже сделали шаг к двери, когда навстречу из коридора появилась Елизавета Павловна.
Барыня шла неторопливо, в тёмном домашнем платье, с какой-то работой в руках. Лицо её, ещё красивое, было спокойно и ровно; в доме боялись не её гнева, а именно этого спокойствия – потому что оно означало не вспышку, а решение.
Увидев девочек, она остановилась.
– Соня, – сказала она, – ты почему не у себя?
Соня не выпустила Вариной руки, только чуть побледнела.
– У меня зуб болит, maman.
– И подавно тебе не следует бегать по дому.
Тут барыня перевела глаза на их сцепленные руки.
Это длилось всего мгновение.
Ни слова укоризненного, ни резкости не было в её лице; но Соня вдруг, будто вспомнив что-то, разжала пальцы. Сделала это так быстро и так невольно, словно сама испугалась собственного движения.
Варенька почувствовала, как её ладонь сразу остыла.
– Варвара, – спокойно сказала Елизавета Павловна, – если ты свободна, ступай к Матрёне Тимофеевне. Она тебя искала.
– Слушаюсь.
– А ты, Соня, поднимись к себе. Дарья Ильинична принесёт тебе полоскание.
– Да, maman.
И всё.
Барыня пошла дальше; шёлк её платья едва слышно шуршал по полу. Соня стояла, опустив глаза. Варенька тоже молчала. Только что между ними было что-то живое, простое; теперь на том месте осталось пустое, холодное чувство, которому ещё не было имени.
– Варя… – начала Соня.
Но Варенька уже отступила к двери.
– Мне идти надо.
– Ты придёшь потом?
– Не знаю.
И вышла.
В коридоре было прохладно. Сквозь окно на площадке виден был сад, уже побуревший по краям. Варя спустилась по чёрной лестнице и только внизу, у сеней, почувствовала, что сердце у неё стучит неровно, тяжело, будто после бега. Ей вдруг припомнилось всё разом: и летний пруд, и рука Сони на мостках, и тайник под липой, и только что – как легко, как скоро та же рука разжалась.
====
На заднем дворе пахло дымом, мокрой соломой и капустой. У прачечной под навесом стояли тазы, из дверей валил пар. Аксинья, засучив рукава, полоскала бельё в большом корыте. Увидев дочь, она сказала, не оборачиваясь:
– Где ходишь?
– Там.
– «Там» – не место. Подай ушат.
Варенька подала. Аксинья взглянула на неё мельком и, должно быть, что-то заметила.
– Кто обидел?
– Никто.
– Ну, как же. Лицо-то вон какое.
Варенька молчала.
Аксинья выплеснула воду, выпрямилась, отёрла мокрые руки о передник.
– Я тебе что говорила?
– Ничего ты не говорила.
– Не говорила? – повторила мать без злобы, но жёстко. – Ещё как говорила. Не путайся. Не забывайся. Ихнее – не твоё.
– Она не ихняя, – быстро сказала Варенька и сама удивилась своей поспешности.
Аксинья посмотрела на неё долгим взглядом.
– А чья ж?
Варенька отвернулась.
В прачечной шумела вода. Где-то за кухней кто-то смеялся. День шёл своим порядком.
– Ты, мама, ничего не понимаешь, – проговорила Варя, глядя на чёрную от сырости стену.
– Куда уж мне, – ответила Аксинья. – Я только жизнь прожила.
И снова взялась за бельё.
В тот день после обеда Соня и в самом деле ждала её у лестницы. Варя увидела её издали: та стояла в светлом платье, с ленточкой в волосах, и, завидев её, тотчас просияла, будто утренняя неловкость уже забылась.
– Ну идём же! – шепнула она. – Никого нет.
Варя подошла медленнее обычного.
– Куда?
– К липе. Я же говорила.
– Мне велено в девичью.
– Потом пойдёшь.
– Нельзя потом.
Соня нахмурилась, не понимая.
– Что с тобой сегодня?
– Ничего.
– Ты сердишься?
– Нет.
– Так отчего же ты такая?
На лестнице было тихо; из верхнего этажа тянуло лавандой и чистым бельём. Варенька стояла ступенькой ниже, и от этого Соня казалась ещё выше, ещё светлее.
– Не могу я всё бегать, как раньше, – сказала Варенька.
– Отчего?
– Так.
– Что это «так»? Ты всё говоришь, как Дарья Ильинична.
Варенька молчала.
Соня вдруг наклонилась к ней и заглянула в лицо.
– Это из-за maman? Она ничего такого не хотела. Ты же знаешь её.
– Я знаю, – тихо сказала Варенька.
– Ну вот.
Соне казалось, что этим всё объясняется. Если мать не хотела обидеть, то и обиды нет. Если можно по-прежнему шептаться на лестнице, то и всё остальное осталось прежним.
– Пойдём хоть на минуту, – попросила она. – Только посмотрим, на месте ли наш камешек.
Варенька чуть не согласилась. Ей самой вдруг до боли захотелось увидеть липу, корни, тёмную землю, в которой лежала их клятва. Но в это время из девичьей крикнули:
– Варвара!
Это был голос Матрёны Тимофеевны – сухой, режущий.
Варенька вздрогнула.
– Иду!
– Соня недовольно поморщилась.
– Вечно они.
– Мне надо.
– Варя…
– Потом, – сказала она.
– Когда потом?
– Не знаю.
И снова ушла прежде, чем Соня успела удержать её.
====
Вечером, когда в доме зажгли свечи, а в людской и на кухне стали говорить громче, потому что день кончился и работа ослабела, Соня, не дождавшись Вареньки, сама спустилась в девичью.
Это был один из тех порывов, которые для неё были естественны: захотелось – пошла. Она ещё не умела понять, что и простота движения бывает привилегией.
В девичьей пахло сухими травами и мылом. У стены на кровати кто-то чинил рубаху; в углу молодая девушка расчёсывала волосы; Аксинья укладывала бельё в сундук. При появлении Сони все встали или, по крайней мере, переменили позу так быстро, что ей стало неловко, хоть она и не поняла почему.
– Мне Варю, – сказала она.
– Здесь она, – ответила Аксинья не слишком низко, но и не дерзко.
Варенька сидела у маленького окна и штопала чулок. Увидев Соню, она тоже поднялась.
– Ты что же не приходишь? – сразу спросила Соня, будто они были одни.
– Некогда.
– Я тебя ждала.
– Видите, дело.
Соня огляделась. Ей никогда прежде не казалось таким тесным это помещение, где стояли вплотную кровати, висели платки, лежали узелки, шептались по вечерам. Всё здесь было не то чтобы бедно, а просто не для неё. И именно потому, что она пришла сюда сама, по своей воле, эта чуждость почувствовалась ей особенно остро.
– Пойдём хоть на минутку в коридор, – попросила она.
Варенька посмотрела на мать. Та молчала, только складывала бельё ровнее прежнего.
– Не могу, – сказала Варенька.
– Отчего? Ты всё одно и то же говоришь.
Соня уже почти сердилась – потому что впервые столкнулась с границей, которая не уступала её желанию.
– Да отчего же?
Варенька помедлила. Потом сказала тихо, но так, что в девичьей стало ещё тише:
– Потому что мне здесь место.
Соня растерянно моргнула.
– А там?
Варенька не ответила.
За окном скрипнула телега. В коридоре кто-то прошёл с подсвечником. Девичья снова наполнилась своим обычным вечерним полумраком.
– Я не понимаю тебя, – прошептала Соня.
– И не надо, – так же тихо сказала Варенька.
Это она сказала не сердито, а устало; но Соня отшатнулась так, будто её толкнули.
– Хорошо, – произнесла она после паузы. – Не надо так не надо.
И, круто повернувшись, вышла.
Шаги её быстро затихли в коридоре.
Никто в девичьей не сказал ни слова. Только девушка у кровати снова взялась за рубаху, а Аксинья, чуть подождав, спросила:
– Ну что, легче стало?
– Нет.
– То-то.
Ночью Варенька долго не могла заснуть. В девичьей было душно; кто-то сопел, кто-то ворочался, снаружи под окном скреблась ветка. Ей всё казалось, будто она и теперь чувствует на ладони короткое, живое тепло Сониной руки – сперва на мостках, потом в гостиной, перед тем как та разжалась. Эти два прикосновения стояли рядом, а между ними легло всё, чего она ещё не умела высказать.
====
На другой день, ранним утром, пока дом ещё не вполне проснулся, Варенька выбежала в сад.
Трава была холодна и темна от росы. Липовая аллея стояла молчаливая, уже редеющая. Под старой липой лежал тот самый камешек, чуть вдавленный в землю.
Варенька опустилась на корточки, отодвинула лист, коснулась пальцами сырой земли и тотчас отдёрнула руку, будто боялась раскопать не тайник, а что-то другое – такое, чему пока лучше было оставаться скрытым.
– Варя!
Она обернулась. По дорожке к ней бежала Соня – без шляпки, с распущенной лентой, ещё не совсем причёсанная, в утреннем платье. Щёки у неё порозовели от бега.
– Я знала, что ты здесь! – сказала она, едва переводя дух.
Варенька поднялась.
С минуту они стояли друг против друга молча, будто каждая ждала, что заговорит первая.
Потом Соня шагнула ближе.
– Ты на меня сердишься?
– Нет.
– Нет, сердишься. Только не хочешь сказать.
Варенька молчала.
Соня посмотрела вниз, на корни липы, на потревоженную землю.
– Ты думала про наш секрет?
– Думала.
– И я.
Она подняла глаза, и в них было столько прежней, детской, беспомощной искренности, что у Вареньки вдруг стало пусто и горько под сердцем.
– Я вчера не хотела уходить так, – сказала Соня. – И тогда, в гостиной, тоже не хотела. Я просто… не знаю отчего. Мне стало стыдно. Нет, не стыдно… страшно как-то. Глупо, да?
Варенька смотрела на неё молча.
– Я всё равно тебя люблю больше всех, – поспешно сказала Соня. – Ты же знаешь?
И протянула руку.
Варенька поглядела на эту руку – белую, тонкую, знакомую до последней жилки. Протянула свою и коснулась её, но уже не так, как прежде: не доверчиво и сразу, а будто сначала спросив себя, можно ли.
Они взялись за руки.
Только теперь это было уже не прежнее бесхитростное движение, а как будто обещание, которое нужно всегда подтверждать заново.
Из дома донёсся голос Дарьи Ильиничны:
– Сонечка! Где вы?
Соня вздрогнула и, сама не замечая того, чуть крепче стиснула Варины пальцы. Но на этот раз не отпустила сразу.
– Идём вместе, – быстро сказала она.
Варенька покачала головой.
– Нет.
– Почему?
– Так лучше.
Соня хотела возразить, но Дарья Ильинична звала уже ближе.
Тогда Соня ещё раз сжала её руку, потом отпустила – медленно, не как вчера и пошла к дому, всё оборачиваясь на ходу.
Варенька осталась под липой одна.
Сад светлел. На мокрой коре дерева блестели капли. Где-то далеко хлопнула дверь, заскрипела телега, закричал петух. Всё было то же, что и всегда. И всё уже было не то.
✼••┈┈┈┈••✼♡✼••┈┈┈┈••✼