1 глава
— Рэкс, место!
Голос Антона резал воздух. Я лежал у его ног, но теперь встал и ушел на коврик у двери — на своё место. Месте, которое выбрал сам два года назад, когда был щенком с большими лапами. Отсюда было видно всё: и кухню, где пахло едой, и диван, где Антон смотрел футбол, и входную дверь. Мою дверь. Я охранял.
Но сейчас что-то было не так. Не так уже три дня.
Сначала исчезла еда из моей миски. Та, синяя, с рисунком кости. Она стояла в углу кухни и всегда была полна. Теперь еда появлялась по чуть-чуть раз в день по утрам и все. Я подходил, тыкался носом в пустоту — только холод и запах моющего средства. Антон будто не замечал. Я скулил, тыкался мордой ему в руку — он отмахивался, глаза приклеены к экрану телефона. «Отстань, Рэкс. Не до тебя».
----
Потом появились чемоданы. Большие, чёрные, они расползлись по коридору, как странные, неуклюжие звери. Из них пахло пылью и чем-то чужим. Антон и та женщина, Катя, чей голос всегда звучал высоко и колко, складывали в них вещи. Рубашки Антона, его книги. Мою подушку из прихожей швырнули в большой чёрный пакет.
Я понял, что происходит переезд. Мы уже переезжали когда-то, год назад. Тогда тоже была суета, коробки, и я нервничал, но мы оказались вместе в новой квартире, где пахло краской. Я тогда выл от счастья, когда нашёл свой коврик, развёрнутый посреди пустого пола.
И вот опять. Но на этот раз меня не позвали помогать. Меня не позвали вообще. Я был мебелью, о которую спотыкаются.
В тот вечер я лёг на коврик у двери и завёл. Тихий, протяжный вой, от самого желудка. Не от голода — от непонятного. От страха, который сидел где-то глубоко внутри, холодным комком. Я выл на всю пустую квартиру. Выл о том, что чувствовал сквозь закрытую дверь спальни: их шёпот, её смех, его молчаливое согласие.
Дверь спальни резко распахнулась.
— Заткнись, дурак! — крикнула Катя. — Совсем одичал!
Антон вышел за ней. Он не посмотрел на меня. Он смотрел на неё, а потом на часы.
— Всё, соберись, — сказал он ей тихо. — Поедем.
Он прошёл мимо, натягивая куртку. Его рука с синими татуировками мелькнула в полумраке прихожей. Я ждал. Ждал привычного: шороха пакета с кормом, скрипа холодильника, хотя бы слова. Хотя бы взгляда.
Антон взял ключи. Потом повернулся и, наконец-то, посмотрел на меня. Взгляд был пустым. Как будто он смотрел на пятно на стене.
— Пойдём, — сказал он. Не «Рэкс, пойдём». Просто «пойдём».
Что-то кольнуло — надеждой? Страхом? Я вскочил, виляя хвостом. Он открыл дверь. Я выскочил первым, привычно обнюхивая лестничную клетку. Пахло старостью и соседским котом. Антон вышел следом, защёлкнув дверь. Без чемодана. Он спустился по лестнице, я — за ним, стуча когтями по бетону.
На улице стояла его машина — серая, потёртая. Там уже сидела Катя. Антон открыл заднюю дверь.
— Залезай.
Я запрыгнул на сиденье. Там пахло бензином и её духами — сладкими и резкими. Я сел, высунул язык, глядя в окно. Мы ехали. Дома сменялись домами, знакомый магазин с жёлтой вывеской промелькнул за стеклом. Потом появились другие дома — ниже. Потом дома кончились. За окном поплыли поля, ободранные заборы, какие-то сараи.
Я заскулил. Непонятно. Куда?
— Тихо, — бросила Катя, не оборачиваясь.
Антон молчал. Он сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели. Мы свернули на грунтовку, машину закидало гравием. Остановились на пустыре. Впереди была свалка — куча ржавого железа, покрышек и тёмных пакетов. Пахло гнилью и химией.
Задняя дверь открылась.
— Выходи, — сказал Антон. Его голос был тихим.
Я не двигался. Инстинкт кричал: нет. Место незнакомое, враждебное. Я упирался лапами в сиденье.
— Рэкс, вышел! — голос стал жёстче, тем самым, каким он командовал «место!».
Я нехотя спрыгнул на землю. Мокрая трава, холодная грязь. Я обернулся, смотря на него вопросительно. Что дальше? Гулять? Играть?
Антон захлопнул дверь. Он сел на своё место, посмотрел на меня через стекло. Одна секунда. Две. Его лицо было каменным. Потом машина резко рванула с места, подняв фонтан брызг.
Я кинулся за ней.
Я бежал. Лапы цеплялись за колею, земля летела из-под ног. Я лаял — отрывисто, панически. СТОЙ! Я ЗДЕСЬ! Я ОСТАЛСЯ!
----
Машина не останавливалась. Она становилась всё меньше, пока не превратилась в серую точку, а потом и точка исчезла в сумерках. Я бежал ещё метров сто, потом споткнулся и упал в лужу. Дышал, высунув язык. В горле стоял ком. В ушах — рёв мотора, который уже стих, оставив после себя оглушительную, страшную тишину.
Наступила ночь. Первая ночь.
Темнота на пустыре была абсолютной. Только где-то далеко мерцал жёлтый огонёк. Холод пробирался сквозь шерсть, добирался до кожи. Я свернулся калачиком под кустом лопуха, стараясь сохранить тепло. Живот скрутило от голода.
Я думал о двери. О том, как она должна открыться, оттуда хлынет свет, запахнет домом, и Антон скажет: «Рэкс, иди сюда, дурак». Я ждал. Прислушивался к каждому шороху. Может, он вернётся? Может, это шутка? Такая плохая, страшная шутка.
Он не вернулся.
----
Утром я пошёл по дороге, по которой мы приехали. Надо было найти дом. Надо было объяснить, что произошла ошибка. Я шёл, прижимаясь к обочине. Мимо иногда проносились машины — они не останавливались. Люди за стеклами смотрели вперёд, не замечая пса со стёртыми в кровь подушечками лап.
Я шёл весь день. Останавливался у луж, жадно лакая холодную, грязную воду. Еды не было. Один раз я учуял запах жареного мяса — он шёл из придорожного кафе. Я подбежал к мусорным бакам. Запах был умопомрачительным. Но баки были высокими, железными, с тяжёлыми крышками. Я прыгал, царапал их когтями — звяканье было оглушительным, но крышки не поддавались. Из кафе вышел мужчина в фартуке.
— Пошёл вон! — он бросил в мою сторону комок тряпок.
Я отпрыгнул, поджав хвост. Унижение обожгло сильнее голода. Я был невидимкой. Помехой.
К вечеру второго дня я дошёл до знакомых домов. Не до своего района, но до тех, где мы иногда гуляли. Я узнал высокую трубу котельной. Сердце заколотилось. Я побежал, забыв про усталость. Вот тот синий забор. Вот магазин с жареной курицей — запах ударил в нос, сведя скулы. Я свернул на свою улицу.
Мой дом. Пятиэтажка, третий подъезд.
Я подбежал к крыльцу. Дверь в подъезд была закрыта. Я сел перед ней. И стал ждать.
---
Каждый день я приходил сюда и садился на холодный бетон у двери. Смотрел на дорогу. Я узнавал звук его мотора — или мне так казалось. Я вскакивал, вилял хвостом, когда серая машина появлялась вдали. Но она никогда не останавливалась у нашего подъезда.
Люди выходили и заходили. Некоторые узнавали меня.
— О, Рэкс, ты где пропадал? — говорила соседка тётя Люда и пыталась погладить. Я отстранялся. Я ждал одного человека.
Я ел то, что находил. Хлебные корки из мусоропровода (я научился открывать жестяную дверцу). Обглоданные кем-то кости у мусорных баков. Один раз какой-то мальчик бросил мне полсосиски. Это был пир.
Но главным была не еда. Главным было ожидание. Оно сжигало изнутри сильнее любого голода.
----
В один вечер всё изменилось.
Я сидел у двери и смотрел на прохожих. Уже стемнело. Из подъезда вышел молодой парень с собакой — пуделем на розовом поводке. Пудель залился истеричным лаем, увидев меня. Парень оттащил его.
— Бродячий какой-то, — буркнул он. — Надо бы в службу отлова позвонить.
Слово «отлов» я слышал раньше. Голос был недобрым. Я насторожился.
И в этот момент подъехала машина. Не серая. Новая, белая. Из неё вышли Антон и Катя. Они смеялись. Он нёс чемоданы. У неё в руках был огромный букет цветов.
Кровь застыла в жилах. Потом ударила в голову. Я вскочил. Не помню, как оказался перед ними. Я стоял, дрожа всем телом. Смотрю на него. Прямо в глаза.
Он посмотрел на меня, задержался на секунду. В его глазах промелькнуло что-то — удивление? Раздражение? — и погасло.
— Фу, какая страшная собака, — сказала Катя, сморщив нос. — Вся грязная. Пойдём скорее.
И она потянула его за рукав.
Антон отвернулся. Он достал ключи, вставил их в дверь. Щёлк. Дверь открылась. Они вошли в тёплый, пахнущий едой и её духами подъезд. Дверь медленно, с тихим шипением закрылась у меня перед носом.
Я стоял. Смотрел на матовое стекло, за которым мелькали их силуэты, поднимающиеся по лестнице. Всё внутри оборвалось. Ожидание, длившееся так долго, лопнуло, как мыльный пузырь. Осталась пустота. И в этой пустоте что-то закипело. Что-то тёмное, острое, чужое.
Я отшатнулся от двери. Поднял голову. На третьем этаже загорелся свет в его окне. Нашем окне. Я увидел его тень за шторой.
И тогда я залаял.
Это не был лай радости или предупреждения. Это был рёв. Глухой, хриплый, вырвавшийся из самой глубины, из того места, где только что умерла последняя надежда. Я лаял на это окно. На этот свет. На этого человека за стеклом, который сделал вид, что не узнал меня. Я лаял ему всё, что не мог сказать словами: предатель, трус, ты бросил меня, ты оставил умирать, я ждал, я верил, а ты...
Свет в окне дрогнул. Штора отодвинулась. На секунду я увидел его лицо — бледное, растерянное. Он смотрел вниз, в темноту, где стоял я и выл свою собачью ярость и боль.
Потом штора дёрнулась, и свет погас.
Я замолчал. Внезапно. Горло сдавило. Я обернулся и пошёл. Не побежал. Пошёл медленно, тяжёлой, усталой поступью. Я не оглядывался. Сзади было только тёмное окно и закрытая дверь. Там не было дома. Там ничего не было.
Я шёл по ночным улицам, не разбирая дороги. Куда-то на окраину, где меньше фонарей и больше темноты. Я нашёл полуразрушенную теплотрассу — бетонный короб, из щелей которого валил тёплый, сухой воздух. Там пахло железом и старой пылью. Я залез внутрь, в самый тёмный угол, свернулся калачиком, прижавшись спиной к горячей трубе. Тепло обняло измученное тело.
Я закрыл глаза.
----
Прошло ещё три дня. Я живу у теплотрассы. Сплю, прижавшись к трубе. Утром выхожу на промысел — к мусоркам у ближайшего дома. Там я столкнулся с другими. С местными. Они пришли ко мне на второй день — трое: два пёстрых метиса и огромный, чёрный, как смоль, пёс с ободранным ухом. Вожак.
Он подошёл, не спеша, обнюхал меня с ног до головы. Его дыхание пахло гнилым мясом. Он не рычал. Он просто смотрел своими жёлтыми, плоскими глазами. Смотрел и ждал. Я понял. Это была проверка. Я опустил голову, поджал хвост, отступил назад. Подчинение.
Чёрный пёс фыркнул и отошёл. Его компания последовала за ним. Они позволили мне кормиться после них. Но только после. И только тем, что они не тронули.
Сегодня я украл. Увидел, как один из пёстрых закопал у столба здоровенную, почти целую котлету. Он отошёл, а я подкрался, быстро разрыл землю и утащил добычу за угол. Я ел, дрожа, оглядываясь. Но никто не пришёл. Наверное, не заметил.
Вечером я снова лежу у трубы. Греюсь. Живот полный. Лапы заживают. Антон не приходил. Он и не придёт. Я это теперь знаю точно. Знаю и то, что завтра снова надо будет бороться. За место у трубы. За объедок. За право просто спать, не боясь пинка.
И я думаю об одном. О том вечере у подъезда. О своём последнем лае...
Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Советуем почитать