Часть 2.
Он позвонил в среду, около полудня. Вышел на обед, сел в машину – и позвонил, прежде чем успел передумать. ( НАЧАЛО - Часть 1 )
Надя взяла трубку после второго гудка.
– Женя? Что случилось?
– Ничего не случилось, – сказал он. – Просто так.
Пауза. Короткая, но он её почувствовал.
– Просто так, – повторила она. Не вопросом – как будто пробовала слова на вкус.
– Ну да. Как там мама?
– Лучше немного. Сегодня сама дошла до кухни.
– Хорошо.
Помолчали. Он смотрел через лобовое стекло на парковку, на серое небо над крышами. Ноябрь был такой же серый, как октябрь, – просто холоднее.
– Ты обедал? – спросила она.
– Еду сейчас.
– Куда?
– В ту столовую, на Комсомольской.
– Там солянка хорошая, – сказала она. – Возьми солянку.
– Возьму, – сказал он.
Ещё помолчали. Он хотел сказать что-то ещё – не знал что. Что ночью не спал. Что нашёл её книгу. Что стоял у полки и читал стихи, которых не читал тридцать лет, и что-то в этих стихах его зацепило так, что он до сих пор ходит с этим. Ничего этого он не сказал.
– Ладно, – сказал он. – Езжай.
– Я не еду никуда, я дома сижу, – ответила она с лёгким смешком. – Ты езжай. Обедай нормально.
– Угу, – сказал он.
– Женя.
– Что?
Пауза.
– Хорошо, что позвонил, – сказала она просто.
Гудки.
Он посидел ещё минуту в машине. Потом завёл двигатель и поехал на Комсомольскую. Взял солянку. Солянка была хорошая.
===
Мама Нади шла на поправку медленно, как идут на поправку в восемьдесят с лишним – два шага вперёд, шаг назад. Надя звонила и рассказывала: сегодня температура, врач сказал подождать; сегодня лучше, даже телевизор смотрела; сегодня опять слабость, не вставала.
Женя слушал и понимал, что Надя устала. Это слышалось не в словах – слова были ровные, она не жаловалась, не умела жаловаться, – а в паузах между словами, в том, как она иногда чуть медлила, перед тем как ответить. Он знал эту паузу.
Однажды он спросил:
– Ты спишь нормально?
– Нормально, – сказала она.
– Надя.
Пауза.
– Ну, просыпаюсь иногда. Мама кашляет, я прислушиваюсь.
– Тебе надо отдыхать.
– Знаю, что надо, – сказала она без раздражения. Просто факт.
Он не нашёл что ответить. Предложить помощь – но чем он поможет отсюда. Приехать – она не просила, да и дел было много, конец квартала, не отпустят. Он сказал:
– Позвони если что.
– Позвоню, – сказала она.
После разговора он долго сидел в кресле с выключенным телевизором. Думал о том, что «позвони если что» – это, в общем, ничто. Пустые слова, которые говорят, когда не знают что сказать. Она там одна, ночью прислушивается к дыханию больного человека, и всё, что он нашёл – «позвони если что».
Он попробовал вспомнить, когда они последний раз разговаривали по-настоящему. Не «как дела» – «нормально» – «ну и хорошо». А так, чтобы долго, чтобы о чём-то, о них, чтобы после разговора было что-то другое, чем до.
Не вспомнил. Год, может, два, может, больше. Незаметно перестали. Не поссорились, не решили – просто перестали, как перестают делать многие вещи: постепенно, без объявления.
---
В конце ноября неожиданно выпал снег.
Женя шёл с работы – машина была в сервисе, пришлось пешком, – и снег шёл крупный, мокрый, тут же таял на асфальте. Фонари отражались в лужах. Пахло сыростью и чем-то чуть горьким – городским зимним запахом, который он всегда немного любил, хотя никому не говорил.
Он шёл и думал о том, что Надя любила первый снег. Каждый год говорила: смотри, снег. Именно так – просто «смотри, снег», как будто он мог не заметить. Он обычно смотрел в телефон или в телевизор и говорил «угу». Иногда даже не говорил.
Сейчас снег шёл, а сказать было некому.
Он достал телефон. Написал ей сообщение – первый раз за всё время писал сообщение, они только звонили. Написал: «Снег пошёл».
Она ответила через три минуты. Одно слово и смайлик: «Правда? 🙂»
Он шёл по снегу и улыбался в телефон, как школьник. Потом убрал телефон в карман и пошёл дальше – и улыбка осталась.
---
Он начал замечать её вещи.
Раньше они просто были – её халат на крючке в ванной, её крем на полке, её тапочки у кровати. Фон. Обои. А теперь он их замечал – отдельно, каждую.
Крем на полке – она мазала руки каждый вечер перед сном, он видел это тысячу раз и никогда не думал об этом, а теперь проходил мимо и замечал. Тапочки стояли так, как она их оставила в день отъезда – носками чуть врозь, как она всегда ставила. Он не двигал их. Сам не понял почему, просто не двигал.
На подоконнике в спальне – маленькая фотография в рамке, он и не помнил, когда она там появилась. Они вдвоём, на море, лет, наверное, пятнадцать назад. Она смеётся, он смотрит куда-то в сторону. Он взял рамку, поднёс ближе. Она смеётся – по-настоящему, от души, глаза сощурены. Он на этой фотографии серьёзный, ну как обычно.
Интересно, думал он, она расстраивалась из-за этого? Что он вечно серьёзный, вечно в своих мыслях, редко смеётся просто так? Она никогда не говорила. Может, привыкла. Может, принимала как есть.
Он поставил рамку обратно на подоконник.
---
Однажды вечером она позвонила раньше обычного – в шесть, он ещё не вернулся с работы, ответил на ходу.
– Женя, у меня к тебе просьба.
– Слушаю.
– Там в шкафу, в спальне, верхняя полка – коробка синяя. Можешь посмотреть, что там?
Он пришёл домой, нашёл коробку. Внутри – письма. Старые, в конвертах, некоторые совсем пожелтевшие.
– Нашёл, – сказал он. – Письма какие-то.
– Это мамины письма. Папины ей, – сказала Надя. – Она просила привезти. Соскучилась.
Он держал коробку в руках. Отца Нади не стало давно, он его почти не знал – познакомились уже ближе к концу, старик был тихий, улыбчивый, часто болел.
– Сколько их тут, – сказал он.
– Много. Они всю жизнь переписывались, когда папа в командировки ездил. Мама все хранила.
Женя смотрел на конверты. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила, аккуратный мужской почерк на адресной строке. Человек писал письма. Всегда, когда уезжал. Всю жизнь.
– Я пришлю с оказией, – сказал он. – Или сам привезу.
– Сам не надо, не езди, – сказала Надя быстро. – Там Коля с женой едут на той неделе, передай им.
– Хорошо.
– Женя.
– Что?
– Ты как там?
– Нормально, – сказал он. Потом, помолчав: – Скучаю.
Она помолчала секунду.
– Я тоже, – сказала она.
---
Коробку с письмами он не сразу отдал Коле. Несколько дней она стояла на столе в спальне, и он , заходя, смотрел на неё.
Однажды вечером всё-таки открыл. Взял верхний конверт, вытащил письмо – тонкий лист, сложенный вчетверо, выцветшие чернила. Читать чужое было неловко, он понимал это. Но всё же прочитал.
Отец Нади писал её матери из какого-то Нижневартовска, семьдесят девятый год. Писал про мороз, про буровую, про то, что в столовой дают пельмени и они не такие, как дома. Про то, что считает дни. Последняя строчка: «Береги себя, Тонечка. Скоро буду, родная».
Женя сложил письмо. Положил обратно в конверт. Сидел и думал о том, что этот человек – тихий, улыбчивый, которого он почти не знал, – писал вот такие письма. Из холодного Нижневартовска, с буровой, где пельмени не те. Писал, потому что скучал. Потому что там была Тоня, и без этого «скоро буду» жить было труднее.
Он закрыл коробку. Отнёс Коле на следующий день.
---
Он не ждал, что это слово так на него подействует. «Скучаю» – три слога, сказал почти автоматически, не подумав. Но после того как сказал – что-то изменилось. Как будто назвал вещь своим именем, и вещь от этого стала настоящей.
Он скучал. По ней. Не по котлетам и чистым рубашкам – хотя и по этому тоже, чего уж. По тому, как она ходит по квартире вечером – тихо, но слышно. По тому, как она смотрит телевизор и иногда говорит что-нибудь вполголоса – не ему, просто так, себе. По тому, как она смеётся – редко, но если уж смеётся, то по-настоящему, до слёз.
Он достал с полки томик стихов. Снова открыл на закладке. Прочитал ещё раз – медленно, как читают то, что хотят запомнить.
«С любимыми не расставайтесь,
Всей кровью прорастайте в них,
И каждый раз навек прощайтесь,
Когда уходите на миг».
Он подумал: она так всегда жила, с этими мыслями. И жила так, незаметно. Когда он уходил на работу, – он этого не замечал, но теперь вспомнил – она выходила в коридор. Просто выходила, смотрела. Иногда поправляла ему воротник. Иногда говорила: «Осторожно там». Всего два слова. Он говорил «угу» и уходил.
«Каждый раз навек прощайтесь».
Он закрыл книгу. Сел. Долго сидел в тишине – в той тишине, которая в первые дни казалась такой желанной, а теперь просто была тишиной, пустой и немного звонкой.
Потом встал, пошёл на кухню, поставил чайник. Пока закипал – смотрел в окно на ночной двор. Снег не таял уже, лежал. Фонарь светил жёлтым, и снег под ним был тоже жёлтый.
Он думал: она вернётся. Это временно. Мама поправится или – он не стал додумывать, – так или иначе Надя вернётся. И тогда. Тогда он скажет ей что-нибудь. Не речь, не объяснение – просто что-нибудь. Может, про снег. Может, про стихи. Может, просто скажет: я рад, что ты вернулась, без «угу».
Чайник закипел. Он заварил чай – крепкий. Налил в чашку, не сладкий. Поставил на стол.
Сел, посмотрел на пустой стул.
Ничего страшного. Она скоро приедет.
Он ее ждет. Он ей скажет.
Он уже знал – что-то изменилось. Не в ней. В нём. Тихо, без грохота, почти незаметно – как первый снег, который просто идёт, и ты вдруг поднимаешь голову и видишь: всё уже белое.
КОНЕЦ