Телефон завибрировал на столе. Я подняла глаза от отчёта.
SMS от Алёши: "Мам, мы с Леной расходимся."
Буквы поплыли перед глазами. Я перечитала. Ещё раз.
Расходимся.
Но как же так? Ведь месяц назад они звонили вместе. Лена смеялась в трубке. Алёша говорил про отпуск. Всё было хорошо. Или я что-то пропустила?
Я набрала номер сына. Сбросил. Написала: "Алёша, что случилось?" Ответа не было.
Встала из-за стола. Подошла к окну. На улице шёл снег. Январь. Холодно.
***
Двадцать восемь лет назад я держала его на руках. Крохотного, тёплого. Рядом стоял Виктор, мой муж. Смотрел на сына и улыбался. Мы были счастливы. Полная семья.
А потом Алёше исполнилось шесть. И всё рухнуло.
Пожар на заводе. Виктора не успели вынести. Я помню, как мне сказали. Помню, как Алёша спросил: "Мама, а когда папа придёт?"
С того дня я клялась себе: сделаю всё, чтобы у Алёши было лучшее. Всё. Он — единственное, что у меня есть. Единственный смысл.
И я старалась. Господи, как я старалась.
Всё для него. Каждый шаг. Каждое решение.
А теперь — расходимся.
Я вернулась к столу. Положила телефон экраном вниз. Руки дрожали.
Что я сделала не так?
Вечером я не выдержала. Поехала к ним.
Алёша открыл дверь. Худой, бледный. Не брился дня три. На нём была та самая серая футболка, которую я просила выбросить.
– Мам, не надо было приезжать.
– Как не надо? – я вошла в прихожую. – Ты мне пишешь такое, а я должна сидеть дома?!
Он не ответил. Смотрел в пол.
– Где Лена?
– Уехала к подруге.
– Надолго?
– Не знаю.
Я прошла на кухню. Стол завален посудой. В раковине грязные тарелки. На плите — кастрюля с чем-то засохшим.
– Алёша, что происходит?
Он опустился на стул. Потёр лицо руками.
– Мам, она... она говорит, что не может больше.
– Что не может? Что ты ей сделал?
– Ничего я не делал! – он поднял голову. – Вот именно. Ничего. Она говорит, я ничего не решаю сам. Что ты за меня всё решаешь.
Я замерла.
– Что?
– Институт. Работу. Квартиру. Свадьбу. Она говорит, даже её ты выбрала.
– Алёша, я же для тебя старалась!
– Я не просил, мам.
Эти слова ударили. Я не просил.
Двадцать два года. С того дня, как ему исполнилось шесть, я решала за него. Кружки, школу, репетиторов, институт, работу. Каждый шаг. Каждый выбор.
Для него. Чтобы ему было легче.
– Мам, мне надо побыть одному. Пожалуйста.
Я кивнула. Встала. Руки не слушались, когда я надевала пальто.
– Позвони мне. Когда будешь готов.
Он ничего не ответил.
***
Дома я села на диван. Достала старый альбом. Фотографии. Алёша в первом классе. В костюме на выпускном. На свадьбе с Леной.
На последнем снимке он улыбается. Но не мне. Смотрит в сторону. Как на всех фото.
Я закрыла альбом.
Вспомнила.
Семь лет назад. Алёше был двадцать один. Он только закончил третий курс.
Мы сидели на кухне у свекрови. Мария Степановна разливала чай. Алёша ушёл в комнату — звонил кому-то.
Я редко бывала у неё. После смерти Виктора мы отдалились. Не ссорились — нет. Просто я старалась меньше встречаться. Мне казалось: она осуждает меня. За то, как я воспитываю Алёшу.
Она никогда не говорила прямо. Но я видела по глазам.
А ещё я боялась, что она переманит Алёшу на свою сторону. Скажет: "Алёшенька, мама неправа. Делай, как хочешь." Поэтому я приезжала раз в месяц. Не чаще. На час. Не дольше.
Помню, как она тихо сказала, когда Алёша вышел: "Ирочка, ты уж насовсем не лишай меня общения с Алёшенькой. Он ведь мой единственный внук. Всё, что осталось от моего сына."
– Ирочка, – свекровь поставила передо мной чашку. – Мне надо тебе кое-что сказать.
– Что случилось?
– Ты слишком много решаешь за него.
Я поперхнулась чаем.
– Что?
– Институт. Работу на лето. Даже друзей его я вижу — ты одобряешь или нет. Ирочка, отпусти его. Дай ему самому выбирать.
– Мария Степановна, я его мать. Я знаю, что для него лучше.
– Знаешь, – кивнула она. – А он? Он знает, чего хочет сам?
– Он ещё молодой. Ошибётся.
– И пусть ошибётся. Иначе он и жену не сможет выбрать сам. Будет жить, как ты скажешь. А потом проснётся в сорок лет и поймёт — это не его жизнь.
Я встала из-за стола.
– Вы не понимаете. Я всё делаю для его блага.
– Понимаю, милая. Только вот он-то не понимает. Для него это не благо. Это клетка.
Она помолчала. Посмотрела в сторону комнаты, где был Алёша.
— Знаешь, Ирочка, я вижу его раз в месяц. Вы приезжаете только вдвоем. Ты боишься, что я скажу ему что-то не то? Что он начнет слушать меня?
Я хотела возразить. Она подняла руку.
— Не спорь. Я всё понимаю. Ты потеряла Витю. Боишься потерять и Алёшу. Но так ты его уже теряешь. Просто не видишь.
Я отвела взгляд.
— Мария Степановна, я...
— Я не осуждаю. Я сама мать. Знаю, как страшно. Но Алёша — не Витя. Его жизнь — его. Не твоя. Отпусти, не тяни.
Я тогда обиделась. Старалась не показывать вида, но приезжать к свекрови стала реже. Потом она заболела. А через два года её не стало.
И вот сейчас, семь лет спустя, я сижу на диване и понимаю.
Клетка. Господи. Я построила клетку.
И не только это.
Я лишила Алёшу бабушки. Единственной бабушки. Она хотела видеть внука. Хотела общаться. А я привозила его редко. Боялась.
Боялась, что она скажет что-то не то. Что она подорвёт мой авторитет.
А она просто любила его. Как любила своего сына. Моего мужа.
Алёшу не было рядом, когда она умирала — я не успела позвонить вовремя. Он приехал на похороны. Стоял у гроба. Молчал.
Потом спросил:
— Мам, а почему мы так редко к ней ездили?
Я не ответила. Сказала: "Потом поговорим."
Мы так и не поговорили.
***
Утром позвонила Лена. Сама.
– Ирина Петровна, можно мне к вам заехать?
– Конечно. Я дома.
Через час она стояла в прихожей. Худая, бледная. Русые волосы собраны в хвост. Без косметики.
– Проходи, – я провела её на кухню. – Чай?
– Спасибо.
Мы сидели молча. Я разливала чай. Лена смотрела в окно.
– Ирина Петровна, я хочу, чтобы вы поняли. Я не виню Алёшу.
Я подняла голову.
– Он хороший человек, – продолжила она. – Добрый. Но он не умеет ничего решать сам, не умеет говорить "нет". Ни вам, ни мне, ни кому-либо. Два года я живу с ним. И всё это время я жду, когда он скажет: "Лена, давай переставим мебель по-другому", или "Давай поедем не к твоим родителям, а к моей маме", или хоть что-то. Хоть раз.
Она отпила чай. Поставила чашку.
– Но он ничего не говорит. Каждую субботу вы приезжаете. Проверяете, как мы живём. Даёте советы. И он кивает. Всегда кивает. А я сижу рядом и думаю: неужели он согласен? Неужели ему правда нравится эта квартира, которую вы выбрали? Этот район? Эта мебель?
Я хотела ответить. Но она продолжила:
– Два года, Ирина Петровна. Каждую субботу. Вы приезжаете — и начинаете: "Почему штору не помыли?", "Почему суп не такой?", "Почему цветы завяли?" И Алёша всегда кивает. "Да, мам. Исправим, мам."
– А я сижу и жду: когда он скажет "мам, нам удобно так" или "мам, это наша квартира, мы сами решим". Но он молчит. Потому что не умеет.
Она посмотрела на меня.
– Вы научили его слушаться. Но не научили говорить "нет".
Я взяла чашку. Чай остыл.
– Лена, я просто хотела помочь...
– Я знаю, – она кивнула. – Я не злюсь на вас. Правда. Вы хорошая мама. Вы любите Алёшу.
Пауза.
– Но вы задушили его этой любовью.
Задушила. Я повторила про себя это слово.
– Я работаю медсестрой, – Лена говорила тихо. – Каждый день вижу людей, которым не хватило воздуха. Инфаркты, инсульты, приступы.
Она встала. Подошла к окну.
– Знаете, что у них общего? Они долго терпели. Молчали. Не жаловались. А потом организм не выдержал.
Обернулась.
– Алёша терпит. Всю жизнь. Но я не хочу быть рядом, когда он не выдержит. Потому что рядом с ним я тоже задыхаюсь.
Я сидела не шевелясь.
– Институт вы выбрали, – Лена говорила тихо, но твёрдо. – Работу вы нашли. Квартиру вы купили. Свадьбу вы организовали. Ирина Петровна, вы понимаете? Он не выбирал меня. Вы выбрали.
Я опустила глаза. Чашка в руках. Чай остыл.
***
Два года назад. Алёша пришёл ко мне на работу.
– Мам, – он присел у стола. – Я хочу тебе кого-то представить.
– Кого?
– Девушку. Лену. Мы встречаемся три месяца.
Я отложила ручку.
– Три месяца? И ты только сейчас говоришь?
Он потупился.
– Я хотел быть уверен.
– Когда познакомлюсь?
– В субботу? Приедешь к нам?
К нам. Господи, они уже жили вместе. А я не знала!
В субботу я приехала. Лена открыла дверь. Тихая, скромная. Русые волосы, светлые глаза. Говорила мало. На мои вопросы отвечала коротко.
Я сидела на их кухне и думала: подходящая. Не скандалистка. Не из тех, что требуют дорогих подарков. Работает медсестрой. Скромная зарплата, но стабильная.
Подойдёт.
– Мам, – Алёша сел рядом. – Тебе нравится?
– Нравится, – я согласилась. – Хорошая девочка.
Он выдохнул. Будто ждал моего одобрения.
А я тогда не подумала: а его мнение? Он меня спрашивает, нравится ли мне. А если бы я не одобрила и, как обычно, выразила свое мнение отличное от его? Он бы возразил мне?!
Через полгода он пришёл снова.
– Мам, мы хотим пожениться.
– Когда?
– Через год. Надо квартиру найти. Накопить на свадьбу.
Я посмотрела на него.
– Квартиру я куплю. Вы молодые, вам на ребёнка копить надо, а не на жильё.
– Мам, не надо. Мы сами.
– Алёша, не спорь. Я уже решила.
И он не стал спорить. Как обычно.
***
Три миллиона я отдала за двушку. В новом доме, хороший район. Сама выбрала. Сама съездила, посмотрела планировки. Сама подписала договор.
Алёша приехал смотреть, когда ключи уже были у меня.
– Мам, это слишком дорого.
– Не твоя забота. Живи.
Он обошёл комнаты. Молча. Посмотрел в окно.
– Тебе нравится? – я спросила.
– Хорошая квартира, – ответил он.
Но я не спросила главного. Не спросила: "А ты хотел эту квартиру? Ты хотел именно этот район, этот дом, этот вид из окна?"
Я спросила: "Нравится?" А это не одно и то же.
Свадьбу я тоже организовала. Ресторан, банкет на пятьдесят человек, ведущий, фотограф. Алёша только кивал на всё.
– Мам, может, что попроще?
– Алёша, у тебя свадьба раз в жизни. Всё должно быть красиво.
Лена молчала. Сидела рядом, перебирала пальцами край скатерти.
Я тогда подумала: скромная, не требует лишнего. Хорошая жена будет.
А надо было подумать: почему она молчит? Почему не говорит, чего хочет сама?
Потому что я не давала говорить. Я решала за них обоих.
Лена сейчас сказала: "Он не выбирал меня. Вы выбрали."
И она права. Господи, она права.
– Я думала... я думала, что помогаю ему.
***
– Вы помогали. Но вы не спрашивали, нужна ли ему эта помощь. А теперь он взрослый. И он не знает, чего хочет. Потому что всю жизнь вы хотели за него.
Она встала. Взяла сумку.
– Я уезжаю к родителям. В Воронеж. На месяц. Может, больше. Пусть он побудет один. Без меня. Без вас. Пусть хоть раз решит сам, что ему делать дальше.
Я провожала её до двери. Открыла. Лена обернулась.
– Вы хотели, чтобы у него было лучшее. Я понимаю. Но лучшее — это не всегда то, что выбрали вы.
Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей. Одна.
***
Два дня я не звонила Алёше. Не писала. Просто ждала.
Сидела дома. Смотрела в окно. Думала.
Когда это началось?
Первый класс. Сентябрь. Алёша пришёл из школы. Бросил портфель в прихожей.
– Мам, можно я пойду во двор? Ребята в футбол играют.
Я посмотрела на часы. Четыре дня.
– Нет. Тебе уроки делать.
– Но мам, у меня только чтение. Я быстро.
– Алёша, сначала уроки. Потом гулять.
Он опустил голову. Пошёл в комнату.
Я тогда подумала: правильно. Учёба — главное. Играть он ещё успеет.
А надо было подумать: ему нужны друзья. Ему нужно бегать, смеяться, падать, вставать.
Но я решила за него. Уроки важнее.
В десять лет он пришёл из школы с объявлением.
– Мам, смотри. Кружок по робототехнике. Можно?
Я посмотрела на листок.
– Алёша, у тебя же английский три раза в неделю. Не успеешь.
– Успею, мам. Я правда хочу.
– Нет. Английский важнее. Робототехника подождёт.
Он сложил объявление. Убрал в портфель. Больше не просил.
В пятнадцать лет он сказал:
– Мам, я хочу поступать в художественное училище.
Я тогда рассмеялась.
– Алёша, ты шутишь? Художники не зарабатывают. Ты будешь программистом. Перспективная профессия. Хорошие деньги.
– Но мне нравится рисовать.
– Рисуй для души. А работа должна быть стабильной.
Он не ответил. И больше не говорил про художественное училище.
Поступил на программиста. Как я сказала.
С того дня, как Виктор погиб, как я осталась одна с шестилетним мальчиком, я решила : всё для него. Вся моя жизнь — для него. Он не должен ни в чём нуждаться. Не должен ошибаться. Не должен страдать.
Я выбирала за него. Потому что боялась, что он выберет неправильно. И потеряет что-то важное. Как я потеряла Виктора.
Футбол во дворе, робототехника, художественное, институт, работа, квартира, свадьба.
Всё я. Всё моё. Всё для его блага.
А его желания? Его мечты?
Где они? Куда делись?
Я задавила их. Раз за разом. Год за годом. Из лучших побуждений.
Из любви.
А Мария Степановна видела. И говорила. Только я не слушала.
***
На третий день не выдержала. Набрала номер.
– Алло, – голос у него был сонный.
– Алёша, это я.
– Мам, я знаю.
– Ты... ты хорошо?
– Нормально.
Пауза. Я слышала, как он дышит.
– Мам, мне надо подумать. Можно?
– Конечно, – я сглотнула. – Конечно, сынок.
Положила трубку.
Сынок. Господи, сколько лет я не называла его так? Всё "Алёша", деловито, по-взрослому. А он для меня всё равно — сынок. Маленький мальчик, которого я держала на руках.
Только вот он вырос. А я не заметила.
Я открыла шкаф. Достала старый альбом и снова погрузилась в прошлое. Фотографии из детства. Алёша в песочнице. Первый класс. Восьмой. Выпускной.
На каждой фотографии я рядом. Держу за руку. Поправляю галстук. Улыбаюсь в камеру.
А он смотрит не на меня. Смотрит куда-то в сторону.
Я перевернула страницу. Выпускной вечер. Одиннадцатый класс. Алёша в костюме. Рядом — одноклассники. Все смеются, обнимаются.
А Алёша стоит в стороне. Один.
Я тогда подумала: серьёзный мальчик. Не до глупостей ему.
А теперь вижу: он не серьёзный. Он одинокий. Потому что я не дала ему найти друзей. Футбол во дворе — нет, уроки. Робототехника — нет, английский. Художественное — нет, программирование.
Я вспомнила ещё одно.
Восемнадцать лет назад. Алёше было десять. Мы шли из школы домой.
– Мам, – он дёргал меня за рукав. – А почему Вова ходит в кружок, а я нет?
– Потому что у Вовы мама не думает о его будущем. А я думаю.
– А может, Вова просто хочет туда ходить?
Я остановилась. Присела перед ним.
– Алёша, я твоя мама. Я знаю, что тебе нужно. Ты ещё маленький, не понимаешь. Вырастешь — поймёшь. Скажешь спасибо.
Он кивнул. Опустил глаза.
А сейчас он вырос. И он не говорит спасибо. Он говорит: "Я не просил."
Я перевернула ещё страницу. Институт. Алёшина группа. Он в центре. Худой, в джинсах и свитере. Рядом — парни, девчонки. Смеются.
А Алёша — серьёзный. Как будто не с ними.
Как будто его там нет.
Я провела пальцем по фотографии. Замерла на его лице.
Когда он перестал улыбаться?
В шесть лет он улыбался. В десять — реже. В пятнадцать — почти нет. В восемнадцать — на фотографиях, где я говорила "улыбнись".
А по-настоящему? Когда он в последний раз улыбался по-настоящему?
Не помню.
Я закрыла альбом.
Боже, что я сделала?
Мария Степановна была права. Семь лет назад она сказала мне правду. А я не услышала.
"Отпусти его, пока есть время."
Но я не отпустила. И теперь поздно.
Я не только задушила его своей любовью. Я ещё и отняла у него бабушку. Женщину, которая видела проблему. Которая могла бы помочь. Которая любила его просто так. Без требований. Без контроля.
А я боялась этой любви. Боялась, что она переманит Алёшу. Что он увидит разницу.
И он увидел. Только слишком поздно.
***
Прошла неделя.
Алёша не звонил. Я не звонила тоже. Каждый день брала телефон в руки. Клала обратно.
Отпусти его.
Я повторяла эти слова как мантру. Отпусти. Дай ему самому решить.
Но внутри кричало: позвони! Он же один! Он не справится!
Я сжимала телефон. Клала на стол. Уходила в другую комнату.
На пятый день открыла его старую тетрадь. Нашла в шкафу, когда перебирала вещи. Пятый класс. Рисунки.
На первой странице — человечки. Карандашом, неровные, детские. На второй — дом. На третьей — дерево.
На четвёртой — остановилась.
Робот. Детально прорисованный, с шестерёнками, проводами, антенной. Внизу подпись: "Мой робот. Я его сделаю."
Я села на пол. Листала дальше.
Роботы на каждой странице. Разные, сложные. Я видела: он старался. Выводил каждую деталь.
А я сказала: "Нет. Робототехника подождёт. Английский важнее."
И он перестал рисовать роботов. Закрыл тетрадь. Убрал в шкаф.
Я закрыла тетрадь. Положила обратно.
Господи. Сколько ещё таких тетрадей?
***
На восьмой день он позвонил сам.
– Мам.
– Алёша, – я встала с дивана. – Как ты?
– Нормально. Можно я к тебе приеду?
– Конечно.
Через час он был у меня.
Сидел на кухне. Пил чай. Молчал.
– Алёш, – я села рядом. – Я хочу тебя спросить кое-что. И ты не обязан отвечать сразу. Но подумай. Хорошо?
Он кивнул.
– Ты хочешь, чтобы Лена вернулась?
Пауза. Он смотрел в чашку.
– Не знаю, мам.
– Хорошо. А ты вообще чего хочешь? Не я. Не Лена. Ты.
Он поднял глаза.
– Мам, я не знаю.
Пауза. Я ждала.
– Мам, а помнишь мою тетрадь? Ту, где я роботов рисовал?
Я не могла ответить. Просто слушала.
– Я её прятал. Думал, ты выбросишь. Потому что ты сказала: это несерьёзно. И я три года ходил в библиотеку. Тайком. После школы. Читал книги по робототехнике. Всё, что находил. А потом приходил домой и говорил, что был на английском.
Пауза. Он отпил чай.
– Я врал тебе, мам. Три года. Потому что боялся, что ты узнаешь и запретишь. А потом просто перестал. Решил: зачем? Всё равно мама права. Я не смогу. Не получится.
Он посмотрел на меня.
– Мам, я не злюсь. Правда. Но я не знаю, чего я хочу. Потому что всю жизнь ты хотела за меня. И я привык думать: мама знает лучше. А теперь Лена ушла. Ты говоришь: решай сам. А я не умею. Не знаю, как.
Глаза наполнились слезами. Я сжала его руку.
– Прости, Алёш. Господи, прости меня.
– Тогда подумай. И когда будешь знать — скажи мне. Не мне — себе. Пойми, что ты хочешь. Хоть раз в жизни.
Он молчал.
– Я не буду больше звонить каждый день. Не буду приезжать каждую субботу. Не буду давать советы, пока ты сам не попросишь. Я отпускаю тебя, Алёш. Прости, что так поздно.
Он смотрел на меня. В глазах — слёзы.
– Мам, а если я ошибусь?
– Ошибёшься. И это будет твоя ошибка. Твоя. Понимаешь? Не моя. Не чужая. Твоя. И ты справишься. Я верю в тебя.
Он обнял меня. Крепко, как в детстве.
– Спасибо, мам.
– За что?
– За то, что поняла.
Я гладила его по спине. Молчала. Потому что не знала, что сказать.
Поняла. Только слишком поздно.
***
Прошло три недели.
Алёша живёт один. В той квартире, которую я выбрала. Звонит раз в неделю. Коротко: "Привет, мам. У меня всё хорошо. Как ты?"
Я не спрашиваю про Лену. Не спрашиваю, что он ел. Не спрашиваю, навёл ли порядок.
Просто говорю: "Хорошо, сынок. Рада тебя слышать."
Лена не вернулась. Алёша говорит, они переписываются. Но о встрече речи нет.
Может, она вернётся. Может, нет.
Я не знаю.
Зато я знаю другое: всю его жизнь я строила за него. Выбирала. Решала. Контролировала.
С того дня, как похоронила Виктора.
Я думала: раз я не смогла уберечь мужа, то хотя бы сына уберегу. От всех ошибок. От всех опасностей. От всей боли.
Но уберегла ли? Или просто задушила?
А он не просил.
Мария Степановна сказала мне: "Отпусти его. Иначе он и жену не сможет выбрать сам."
Я не услышала тогда. А сейчас слышу.
Свекровь была права.
Слишком поздно я поняла? Или ещё можно что-то исправить?
Спасибо, что дочитали до конца! Буду рада, если поделитесь своим мнением или опытом.
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!
Новое: