Даша стояла у самой кромки путей, кутаясь в чужую куртку, которая была ей велика. Тяжёлое сопние товарняка, замершего на стрелке, отдавалось дрожью в подошвах. Огромные железные бока вагонов в сумерках казались спинами китов.
— Послушай сюда, Даша, — Стёпка Усиков шептал горячо, перекрывая далёкий гул маневрового тепловоза. — Здесь они всегда тормозят на пересменку или для технической проверки, минут на десять, не больше. Вон тот полувагон, видишь? Там брезент отошёл. Залезем внутрь, затаимся под углем или щебнем — и до самой Москвы нас никто не найдёт. Это наш единственный шанс. Клим сейчас рвёт и мечет, он нам этого не простит.
Иван, сын мельника, стоял чуть поодаль, глядя на тёмный горизонт. Его огромная фигура была похожа на незыблемый утёс.
— Надо валить, Дашка, — прогудел он своим низким басом. — Клим злой, как цепной пёс. Он за позор этот всю деревню на дыбы поставит. Тебе нельзя назад.
Даша смотрела на вагоны, а видела избу. Видела мать, которая закрывает лицо фартуком и заходится в рыданиях у печи.
— А мама? — голос её сорвался, стал тонким, как натянутая струна. — Стёпа, она же там останется. Одна. С отцом пьяным, с этим Климом, который за каждый мой шаг с неё спрашивать будет. Вы ведь знаете папашу... Он её за это сживет со свету.
— Мы её потом заберём! — Стёпка схватил её за плечи, пытаясь заглянуть в глаза. — Обустроимся, денег заработаю, вытащим её. Но сейчас — если ты не уедешь, ты просто сгниёшь в этом селе! Тебя Клим в подпол запрёт, из дома не выпустит! Пойми ты, дура, это не игра в казаки-разбойники!
— Да какой «заберём», Стёпа?! — Даша резко отстранилась. Её глаза лихорадочно блестели. — Вы посмотрите на себя! Вы же дети! У тебя усы едва пробились, а ты про Москву толкуешь... Ты думаешь, нас там с караваями ждут? А мать... мать она не выдержит. Она ж за меня только и держится. Если я сейчас в этот вагон прыгну — я её убью. Своими руками.
Воздух между ними накалился до предела. Железная громада поезда вдруг вздрогнула, лязгнув сцепками — составы начали медленно приходить в движение.
— Даша, прыгай! Скорее! — крикнул Стёпка, протягивая руку к подножке проплывающего мимо вагона. — Он сейчас разгонится!
Даша сделала шаг назад, подальше от лязгающего железа. Она смотрела, как мимо медленно уходит их «свобода», но ноги её будто приросли к земле.
— Нет, — твёрдо сказала она, и в её голосе вдруг прорезалась та самая женская горечь, от которой нет спасения. — Я не поеду. Идите сами, если хотите. А я не могу её там одну оставить. Пусть бьют, пусть запирают... но я свою мать на растерзание не кину.
Она развернулась и пошла прочь от насыпи, в сторону деревни, где уже зажигались редкие, зловещие огни в окнах Клима.
*******************
Мерный перестук колёс отдавался в затылке тупой, пульсирующей болью. Даша открыла глаза и тут же зажмурилась: под спиной было жёстко и холодно. Она попыталась приподняться, но ладони утонули в мелком, остром щебне. Камни впивались в кожу, а при каждом толчке вагона всё тело прошивало колючей судорогой.
— Очнулась? — над ней склонилось лицо Стёпки, перепачканное угольной пылью.
Даша рывком села, хватаясь за гудящую голову. Воспоминания возвращались обрывками: насыпь, её отказ, а потом — резкая темнота.
— Стёпа... — голос её был сиплым. — Ты что... ты меня ударил? Ты меня как мешок сюда закинул?
Усиков отвёл взгляд, нервно теребя край своей куртки. Его всегда уверенная поза сменилась виноватой сутулостью.
— Даша, так надо было... Не обессудь. Ты бы не ушла, я видел. Ты бы в петлю сама полезла, к отцу и Климу под нож. А женскую логику, Даша, порой не переломить разговорами, только силой. Мне самому тошно, честью клянусь, но оставить тебя там я не мог. Лучше ты меня всю жизнь ненавидеть будешь, зато свободная.
Даша смотрела на него, и в груди клокотала ярость, перемешанная с бессилием. Вагон качнуло на стрелке, и щебень под ними с глухим шорохом пополз в сторону. Ехать на камнях было пыткой: пыль забивала лёгкие, а холод от металла пробирал до костей.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — она сорвалась на крик, перекрывая грохот поезда. — Там мать! Там всё! А ты меня в Москву, в неизвестность... Как мы там жить будем? На вокзале?
— Успокойся, — Стёпка сел рядом, пытаясь поймать её взгляд. — План есть. Я не дурак, Даша. В Москве дядька мой, по матери. Он на автобазе работает, мужик суровый, но справедливый. Я ему всё объясню. Он поможет с жильём на первое время, а там я на стройку пойду или на завод. У меня руки на месте, вытянем. А мать... Мать твоя поймёт. Когда ты из города весточку пришлёшь, что у тебя всё ладно, она сама перекрестится, что ты из этого ада вырвалась.
Он замолчал, глядя, как мимо пролетают телеграфные столбы, похожие на кресты.
— Ты пойми, Дария... — голос его стал тихим, лишённым привычного хвастовства. — Клим бы тебя не просто замуж взял. Он бы тебя сломал. Выжег бы в тебе всё живое, пока ты в такую же серую тень, как твоя мать, не превратилась бы. А тут — простор. Тяжело будет, врать не стану. Щебень этот — только начало. Но зато это наш щебень, и небо над нами — общее.
Даша легла обратно на колючие камни, глядя в бесконечную высь. Обида на Стёпку никуда не ушла, но сквозь неё прорастало странное чувство: впервые за долгое время за неё кто-то решил не ради выгоды, а ради неё самой.
**************
Вагон мерно содрогался, и каждый удар колёс о стыки отдавался в зубах. Вокруг них, на этих холодных камнях, сгущался не просто вечер, а сама история. Восемьдесят второй год доживал свои последние месяцы, замирая в предчувствии чего-то огромного и тревожного, чего эти двое, вчерашние школьники, ещё не могли осознать.
— Знаешь, Стёп, — тихо сказала Даша, глядя, как в небе зажигается первая, колючая звезда. — У мамы в комоде лежала открытка с видом Москвы. Красная площадь, огни... Она её всегда по праздникам доставала. Смотрела долго-долго, а потом вздыхала и обратно под полотенца прятала. Я только сейчас поняла: она ведь тоже когда-то мечтала. Как я. А потом — отец, долги, Клим этот со своими «услугами»... И мечты её просто стёрлись.
Степан подтянул колени к подбородку. Его лицо в сумерках казалось старше.
— Все они мечтали, Даша. И отцы наши, и деды. Только жизнь тогда такая была — по линейке. Шаг вправо, шаг влево — и ты уже не «строитель будущего», а изгой. Вся эта деревенская правда, — он обвёл рукой горизонт, — она ведь на страхе держится. Страхе, что скажут соседи, что подумает начальство. Мы как эти вагоны: катимся по рельсам, которые до нас проложили, и боимся свернуть. А я не хочу по рельсам. Я хочу, чтобы ты просто жила, не оглядываясь на порог родительский.
Вдруг ритм движения изменился. Поезд начал надсадно скрипеть тормозами, и лязг сцепок прокатился по составу. Вагон дёрнулся и замер. Тишина, наступившая после многочасового грохота, была пугающей, почти осязаемой.
— Стой... — прошептал Стёпка, прижимая палец к губам.
Снаружи, по гравию насыпи, послышались тяжёлые шаги. Хруст камней приближался. Раздался приглушённый мужской голос, а следом — резкий, захлёбывающийся лай овчарки. По борту вагона гулко ударили чем-то тяжёлым, железным.
— Проверка, — одними губами произнёс Степан. Его глаза в темноте расширились. — Если найдут — назад, к Савельеву в лапы.
В щель под брезентом полоснул острый луч мощного фонаря. Он медленно пополз по куче щебня, выхватывая из темноты серые камни и пыль. Степан лихорадочно огляделся: спрятаться в открытом полувагоне было негде. Он схватил Дашу за руку и потянул к самому углу, где щебень лежал неровной осыпью.
— Зарывайся, — скомандовал он шёпотом. — Голову закрой, не дыши!
******************
— Какой «зарывайся»? — прошипела она, чувствуя, как страх вытесняет остатки сна. — Ты что несёшь, Стёпа? Нас как на ладони видно!
Она рванулась было в сторону, но раздался спокойный, хрипловатый голос:
— Эй, вы двое... Зайцы, что ли? А ну, выходи на свет божий, пока я берданку не расчехлил.
У края вагона показалась голова в старой форменной фуражке. Дед был седой как лунь, с кустистыми бровями, из-под которых смотрели удивительно живые, пронзительные глаза. Он не орал, не звал милицию, а просто стоял, опираясь на старую двустволку, и ждал.
Они спустились на насыпь, дрожа от холода и щебёночной пыли. Вокруг стояла глухая, обволакивающая тишина осеннего леса. В паре сотен метров от путей, среди вековых елей, теплился огонёк. Это был обходной домик — крепкий, срубовый, потемневший от времени и дождей. Таких построек в те годы вдоль железных дорог было немало: в них и жили, и службу несли.
— Ну, горемычные, — вздохнул дед, оглядывая их замурзанные лица. — Пойдёмте в хату. Неровен час, волки сцапают. У меня чай на травах, отогреетесь.
Внутри домика пахло сушёной мятой, старым деревом и махоркой. На стене, рядом с ходиками, висел пожелтевший снимок: молодой солдат с орденом Красной Звезды на груди на фоне разбитого Рейхстага. Дед Афанасий — так он представился — прошёл всю войну, до самого Берлина немцев гнал, а теперь коротал век на заслуженном, хоть и нехитром отдыхе. В лесу ему было спокойнее, чем в суетном городе.
— Садитесь к печи, — скомандовал он, подкладывая полено в огонь. — Ты, малая, ноги-то покажи, на камнях небось в кровь стёрла. А ты, усатый, не зыркай по сторонам. Рассказывайте: от кого бежим? В наше время за просто так в товарняках не трясутся. Видать, прижало крепко.
Он сел напротив, положив тяжёлые, узловатые ладони на колени. В этих руках была сила человека, который видел смерть, но сохранил в себе ту самую тихую, добрую душу, которая встречалась всё реже.
— Мы в Москву, дедушка... — начала Даша, и слёзы сами собой покатились по её щекам, оставляя чистые дорожки на пыльной коже.
— В Москву, значит, — повторил Афанасий, глядя на огонь. — Большой город, шумный. Только от себя не убежишь, дочка. Но если правда за вами — я помогу. До утра здесь пересидите, а там решим.
*******************
Утро в лесу было прозрачным и тихим, только в печи Афанасия уютно потрескивали поленья. На столе в щербатой розетке исходило густым ароматом вишнёвое варенье — тёмное, почти чёрное и такое пересахаренное, что ложка в нём стояла, как в смоле. Даша медленно пила горячий чай, чувствуя, как тепло наконец добирается до самых костей.
Степан выложил всё как на духу. Дед слушал молча, только брови его седые сходились к переносице всё плотнее.
— М-да, — Афанасий отодвинул пустую кружку, когда рассказ был окончен. — Беспредел, значит. Закумовалась ваша деревня, в узел завязалась. Один ворует, другой покрывает, третий девку за грехи свои продаёт. Порочный круг, ребята. Его ломать надо, а не просто из него бежать.
В этот момент за окном, сотрясая стёкла, с нарастающим грохотом пронёсся пассажирский состав. Вагоны промелькнули яркими зелёными искрами и скрылись, оставив после себя лишь запах.
— Советская власть, она хоть нынче и не та уже, подзаржавела малость, а всё ж порядок любит, — дед поднялся и подошёл к старому бюро, вытаскивая клочок бумаги. — Брат у меня младший в городе служит. В прокуратуре он, человек серьёзный, подполковник юстиции. Алексей его звать.
Он взял огрызок карандаша и, прищурившись, начал медленно выводить буквы, сильно налегая на грифель.
— Человек он справедливый. Если дело такое — с похищением да вымогательством, — он за него возьмётся легко. Клим ваш для него не авторитет, а просто фигурант. Передадите ему это письмо. Скажите: Афанасий велел помочь. И ещё... — дед запнулся, и в его суровых глазах мелькнула тень старой боли. — Скажите, что простил я его. Давно простил за тот случай. По глупости всё вышло. Напишу вот здесь, в конце... Пусть знает.
Он сложил листок треугольником, по-фронтовому.
— В город я всё равно не хочу, мне тут среди ёлок спокойнее, совесть чище. А вы поезжайте. Алексей вас встретит, он на вокзале часто бывает по делам службы. Только глядите, письмо не потеряйте — это ваш пропуск в жизнь.
************************************
Афанасий проводил их до самой платформы. Инструкция была короткой: «Идите к дежурному по вокзалу, скажите — от Афанасия Клокова, по личному делу к подполковнику Алексею Клокову. Он мужик строгий, но своих не бросает». Посадил он их не в холодный щебёночный вагон, а в тёплый плацкарт проходящего поезда, договорившись с проводницей — своей давней знакомой.
Москва встретила ребят не огнями иллюминации, а лязгом, суетой и бесконечным потоком людей в серых пальто. На Комсомольской площади жизнь бурлила так, что у Даши закружилась голова.
— Стой здесь, никуда не уходи, — распорядился Степан, вытирая вспотевший лоб. — Пирожков возьмём, а то в животе уже марш играют.
Дед Афанасий в дорогу им дал немного мелочи — тех самых «олимпийских» рублей и копеек. Они пристроились у лотка, купили по жареному пирожку с повидлом. Рядом крутился какой-то паренёк в кепке, улыбчивый такой, услужливый. То подмигнёт, то пошутит про деревенских, мол, добро пожаловать в столицу, ребята!
Даша и Стёпка ели, заворожённые видом высоток и бесконечным шумом, а когда доели и опустили глаза — похолодели. Старый вещмешок, единственная их поклажа, где лежали сменные вещи, нехитрая еда от деда и — самое страшное — то самое заветное письмо в треугольнике, исчез. Улыбчивый парень испарился вместе с вещами, будто его и не было в этом вокзальном мареве.
— Обокрали... — выдохнул Степан, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Даша, письмо! Он же письмо упёр!
Без этой бумажки они были просто двумя бродягами без документов в огромном, чужом городе. Ни связей, ни адреса, ни доказательств. Пирожок встал поперёк горла. Делать было нечего — единственный путь в их положении вёл в вокзальное отделение милиции.
Они вошли под своды дежурной части. За стеклом сидел хмурый сержант, записывающий что-то в толстый журнал.
— Товарищ милиционер... — начал Степан, и его голос, ещё вчера такой бодрый, теперь дрожал. — У нас вещи украли. И письмо очень важное... подполковнику Клокову.
Сержант медленно поднял голову, окинул их взглядом — пыльных, испуганных, с запахом пирожков и деревни — и усмехнулся:
— Какому ещё подполковнику, зайцы? Сбежали из дома? Документы предъявляем, не задерживаем очередь.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ<<< ЖМИ СЮДА
ИНТЕРЕСНА ТАЙНА ГОРБУНА? ПОЧЕМУ ОТЕЦ ДАШИ ЕЁ ПРОДАЛ? <<<ЖМИ СЮДА
ПРОДОЛЖЕНИЕ <<< ТУТ
ПОДПИШИСЬ НА УНИКАЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ, ЗДЕСЬ ТО ЧТО Я ПРИПРЯТАЛ ДЛЯ САМЫХ ЛУЧШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ <<< ЖМИ СЮДА.
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
ГЛАВА 3 В ДОМЕ ГОРБУНА <<< ЖМИ СЮДА УЗНАЕШ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ДАШЕЙ В ДОМЕ ГОРБУНА