Дом Клима стоял на самой окраине, приземистый и основательный, обнесённый высоким забором... Здесь не было той неряшливости, что в избе у Фёдора; каждая вещь знала своё место, и от этого идеального порядка Даше становилось ещё неуютнее.
Клим ввёл её в зал под руку, не отпуская ни на миг. Щёлкнул выключатель, и комнату залил тусклый жёлтый свет люстры-каскада с пластмассовыми «хрусталиками». На стене висел большой ковёр с оленями, а под ним — лакированная тумбочка, на которой стоял телевизор «Рекорд», накрытый кружевной салфеткой. В углу мерно тикали ходики, отсчитывая секунды её новой, невольной жизни.
— Садись, Даша, — Клим указал на диван, обитый грубым коричневым флисом. — Не дрожи, здесь тебя никто не тронет. Чайник сейчас поставлю.
Он ушёл на кухню, и Даша осталась одна. Она плотнее запахула на груди его тяжёлый пиджак, рукава которого свисали почти до колен. Её всё ещё трясло; перед глазами стояло перекошенное лицо тракториста и хруст костей под ударами горбуна. Ей казалось, что на коже до сих пор остались следы липких чужих пальцев.
Вскоре Клим вернулся, неся две эмалированные кружки. Он поставил их на низкий журнальный столик и сел напротив, на табурет. Свет падал на его лицо так, что складки у рта казались глубокими рвами. Он долго молчал, глядя, как пар поднимается над кружками.
— Ты вот смотришь на меня, как на зверя, — заговорил он наконец. Голос его стал тише, потеряв ту стальную хрипотцу, что была в цеху. — И я тебя понимаю. Мне сорок, тебе — шестнадцать. Меж нами целая жизнь пролегла, Даша. Я ведь в те годы, когда ты только в первый класс пошла, уже на лесоповале здоровье оставлял.
Он повёл плечом, и горб под рубахой колыхнулся, как живое существо.
— Ты думаешь, я не вижу, что я тебе противен? Что я старый, кривой, жёлтый весь? Вижу. Только ты пойми: те, кто тебе сейчас сладкие слова поют да в сено тащат, они о тебе не думают. Ты для них — забава. А для меня ты — душа. Ты молодая, чистая... Я жизнь прожил, Даша, и знаю: красота твоя уйдёт, а надёжность мужика останется. Хочешь, о разнице нашей поговорим? О том, почему я тебя у отца выкупил и почему от того гада в яме спас?
Даша подняла на него глаза, и в этом взгляде смешались страх, отвращение и странное, болезненное любопытство.
**************
Дарья сидела, съёжившись под огромным пиджаком, который едва прикрывал её наготу. Ткань колола кожу. Она смотрела на Клима, на его спокойное, почти торжествующее лицо, и в её сознании, ещё затуманенном шоком, начали всплывать странные нестыковки.
— Милиционера надо... — севшим голосом выдохнула она. — Дядю Колю убили почти... Надо же заявить.
Клим лишь усмехнулся, прихлёбывая горячий чай.
— Какой милиционер, Даша? Твой отец сам ему зубы выколотил, за такое по головке не погладят. Считай, справедливость свершилась.
Даша прищурилась. Дрожь в руках поутихла, сменившись жгучей, горькой ясностью. Она вспомнила, как трактор стоял именно там, у заброшенного цеха. Вспомнила, как Клим и отец появились будто из ниоткуда, стоило ей только оказаться в люке.
— А почему... — она запнулась, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Почему вы не удивились? Как вы так быстро нас нашли в том глухом месте? Темно ведь, со школы дорог много... Вы будто знали, где меня искать.
Клим перестал улыбаться. Его взгляд стал тяжёлым, как свинец.
— Речи говорите правильные, Клим, — продолжала она, и голос её окреп. — Может, я и молодая, может, ребёнок ещё, но не глупая. Это ведь вы всё подстроили? Дядю Колю подговорили? Чтобы он меня напугал, в яму эту бросил... А вы бы пришли, спасли, и я бы от страха вам сама на шею бросилась? Из одной беды в ваши руки, как в капкан?
Клим молча поставил кружку на стол. Звук получился резким, звенящим. Он медленно поднялся с табурета и подошёл к дивану. Горб его отбрасывал на стену уродливую, ломаную тень.
— А ну не глупи, Дашка! — рявкнул он, и в его голосе снова прорезался тот страшный металл.
Он резко подался вперёд и мёртвой хваткой вцепился ей в коленку. Его пальцы, привыкшие к тяжёлому труду, сжались так, что она едва не вскрикнула. Она сидела перед ним в одном лишь его пиджаке, накинутом на голое тело, беззащитная и загнанная в угол в этой чужой, пахнущей воском избе.
— Не ищи чёрную кошку в тёмной комнате, — процедил он, приблизив своё лицо к её лицу так близко, что она почувствовала запах табака. — Я тебя спас. Я тебя из грязи вынул. И теперь ты будешь мне благодарна, хочешь ты того или нет. Умная, говоришь? Вот и пользуйся умом, пока я добрый. И рот баба должна открывать по назначению!
*************
Степан Усиков шагал за Фёдором по тёмной деревенской улице, едва поспевая за его широким, тяжёлым шагом. Сапоги отца Даши глухо втаптывали дорожную пыль, а сам он молчал, точно каменная глыба. Степан, поправив сползающую лямку портфеля, решился. Раз уж сегодня день срывания масок, то трусить поздно.
— Я ведь люблю её, дядь Фёдор, — выпалил он, глядя в широкую спину мужчины. — По-настоящему люблю. С первого класса.
Фёдор остановился так резко, что Стёпка чуть не врезался в него. Тесть несостоявшийся медленно обернулся и смерил парня взглядом сверху вниз — от нелепых усиков до стоптанных ботинок.
— Любишь, значит? — Фёдор усмехнулся, и в этой усмешке была горькая жалость. — Ты, Стёпа, сопляк. Может, человек ты и неплохой будешь, когда заматереешь, но пока — сопляк. А баба, она как земля: ей пахарь нужен, мужик настоящий, который и защитит, и в узде удержит. Чтобы не мотало её, как флюгер на ветру.
Степан фыркнул, вскидывая подбородок. Обида обожгла горло, вытесняя страх.
— Мужик настоящий — это тот, кто дочь как корову на базаре сбывает? — выкрикнул он. — Вы ведь жену свою тоже купили, дядя Фёдор? Или она вас за доброе сердце выбрала? Я ведь всё знаю, Дашка рассказала. Вы её Климу продали, считай, за долги или за подношения его богатые.
Лицо Фёдора потемнело, желваки заходили под кожей.
— Не лезь не в своё дело, Усатый, — процедил он сквозь зубы. — Целее будешь.
— В милицию надо! — не унимался Степан. — То, что в цеху было — это же уголовщина! И Клим этот... Как он сразу догадался куда идти в ту же минуту? Вы ведь всё подстроили, да? Чтобы Дашка в ноги ему упала от ужаса?
Фёдор сделал шаг вперёд, нависая над парнем:
— Без милиции обойдёмся. В деревне свои суды. Всё получилось, как надо было: девка пристроена, обидчик наказан. А ты иди домой, сопли утри, пока я тебе их вместе с носом не поправил.
Он развернулся и зашагал к своей избе, уверенный, что малый притих. Но Степан стоял, тяжело дыша. Слова Фёдора «всё получилось, как надо было» прозвучали для него как признание в заговоре. В голове щёлкнуло: Даша сейчас там, один на один с этим пауком-горбуном, в доме, который больше похож на крепость.
Не помня себя от ярости и предчувствия беды, Степан бросился прочь. Он бежал не к себе, а в сторону окраины, где за высоким забором скрывался дом Клима. Сердце колотилось о рёбра, а перед глазами стояло лицо Даши — белое, с застывшим в зрачках криком.
*************
Фёдор вошёл в избу, не снимая сапог. Тяжёлый дух махорки и пота мгновенно заполнил кухню. Он молча достал из шкафа початую бутылку водки, грохнул её о стол и, не дожидаясь стопки, отхлебнул прямо из горлышка. Глаза его, налитые кровью, безумно блуждали по стенам.
Марья стояла у печи, сжимая в руках засаленное полотенце. Она не кричала, не плакала, но голос её, тихий и надтреснутый, резал по ушам больнее любого крика.
— Пьёшь, Федя? — спросила она, глядя в окно на пустеющую улицу. — Пей. Заливай совесть-то. Глядишь, и вытравишь из памяти, как дочку родную волку на растерзание отдал.
— Заткнись, мать! — рявкнул Фёдор, ударив кулаком по столу так, что зазвенели пустые тарелки. — Для её же блага старался! С Климом она в тепле будет, при сытости. Не то что с этим отребьем Васькой!
Марья медленно повернулась к нему. В её глазах, обычно покорных, горел сейчас такой огонь, что Фёдор невольно отвёл взгляд.
— Для блага? — она шагнула к нему, комкая полотенце. — А ты вспомни, Федя... Вспомни... Как ты её, кроху малую, на руках качал, когда у неё жар был? Ты ведь тогда три ночи не спал, всё шептал: «Расти, Дашенька, папка тебя в обиду не даст». Ты ей ручки целовал, когда она палец прищемила, говорил, что за каждую её слезинку мир перевернёшь. Куда ж тот отец делся, Федя? Где твоя гордость мужицкая?
Фёдор судорожно глотнул ещё водки, кадык его дёрнулся.
— Ты Климу её сменял, как коня старого, — продолжала Марья, и голос её дрожал от слёз. — Ты же видел, как он её лапал. Видел, как она на тебя смотрела? Она ведь у тебя спасения искала, в твои глаза заглядывала, как в последнюю икону. А ты глаза спрятал. Ты её не замуж отдал, ты её в рабство продал, чтобы самому перед горбуном долги закрыть да перед деревней праведным казаться.
Фёдор заскрипел зубами. Перед глазами и вправду всплыло: маленькая Даша, смеющаяся, тянущая к нему ручонки на лугу. А следом — Даша нынешняя, в огромном пиджаке, с перепуганным взглядом, уходящая в дом к человеку, которого боится больше смерти.
— Хватит! — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. — Хватит, матерь...
— Нет, не хватит! — Марья вцепилась ему в плечо. — Иди и забери её! Пока не поздно, пока он душу ей не вытряс. Ты ведь Фёдор, ты мужик, или ты только над бабой своей да над бутылкой герой? Дочка она твоя, плоть твоя! Неужто сердце твоё в камень превратилось?
Фёдор сидел, обхватив голову руками. В груди у него что-то надсадно заныло, словно старая, давно забытая рана открылась вновь. Отцовская гордость, забитая хмелем и нуждой…
ЗДЕСЬ НЕ ПОЛНАЯ ГЛАВА! ИЗ ЗА ЦЕНЗУРЫ Я НЕ МОГУ ВЫСТАВИТЬ ЕЁ В ОБЩИЙ ДОСТУП ВОТ ССЫЛКА <<<< ЖМИ СЮДА
ИНТЕРЕСНА ТАЙНА ГОРБУНА? ПОЧЕМУ ОТЕЦ ДАШИ ЕЁ ПРОДАЛ? <<<ЖМИ СЮДА
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ<<< ЖМИ СЮДА
ПРОДОЛЖЕНИЕ 4 ГЛАВА <<<< ЖМИ СЮДА
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна