Солнце медленно вязло в пыльной мареве над деревней, заливая сени густым, как липовый мёд, светом. Дарья стояла у притолоки, боясь лишний раз вздохнуть. Сердце её билось тонко и часто, словно пойманная в силки птица. Ей едва исполнилось шестнадцать — время, когда кожа светится изнутри, а в глазах ещё живёт детский испуг пополам с первой несмелой негой.
— Сказал: пойдёшь! — Голос отца, хриплый и тяжёлый от хмеля, ударил в спину.
Фёдор стоял посреди избы, сжимая в узловатых пальцах ремень. Он не кричал, но от этого спокойствия Дарье становилось по-настоящему жутко. В углу, в самой густой тени, сидел гость.
Его звали Клим. Он молча сидел на низком табурете, втиснув широкие плечи в старый пиджак. Из-за высокого горба казалось, что он постоянно прячет голову в плечи, выставив вперёд острый подбородок. Клим не сводил с девушки глаз. В его взгляде не было злобы, лишь странное, пугающее терпение зверя, который знает, что добыча никуда не денется. Он ждал.
Дарья закусила губу, чтобы не разрыдаться. Перед глазами плыло лицо Васьки — местного конопатого гармониста, который вчера на выгоне обещал подарить ей шёлковый платок. Васька пах сеном и волей, а здесь, в душной хате, пахло бедой. Она взглянула на отца, надеясь найти хоть каплю жалости, но наткнулась на холодную стену чужой воли. Фёдор уже всё решил: горбун был богат, имел крепкое хозяйство и не жалел денег за молодую жену.
— Садись к столу, Даша, — тихо проскрипел Клим, и этот звук заставил её вздрогнуть. — Чай пить будем.
**************
Чай пили в тяжёлом молчании, прерываемом лишь прихлёбыванием из блюдец. Матушка Даши, Марья, вошла в избу тихой тенью. Лицо её, когда-то красивое, теперь казалось вырезанным из сухой древесины — ожесточилось, покрылось сетью мелких морщин. Она молча села у края стола, не глядя на дочь, словно та уже была отрезанным ломтем.
Отец грохнул кулаком по столешнице:
— Ну, чего застыла? Разливай, Дарья!
Она взяла горячий чайник дрожащей рукой. Клим сидел прямо перед ней. При дневном свете он казался ещё старше — ему уже перевалило за сорок, и годы эти застыли в глубоких складках у рта. Когда он взял чашку, Даша невольно вздрогнула: его улыбка обнажила редкие, жёлтые от табака зубы.
— Ты не бойся, Даша, — голос Клима был ровным, вкрадчивым. — Мужик в годах — он как дуб старый. Не качается от каждого ветра. Молодой-то, Васька твой или ещё какой вертопрах, сегодня здесь, а завтра за чужой юбкой полем уйдёт. А я дом крепкий держу. У меня ты нужды знать не будешь, в шелках ходить станешь, не то что при отце. Со мной ты хозяйка, а не девка на побегушках.
Дарья хотела было вскинуться, сказать, что не нужны ей его шелка, что сердце заходится при одном виде колыхания травы на лугу, где гуляет Васька, но не успела.
— Куда лезешь со своим мнением? — гаркнул отец.
Прежде чем она успела отстраниться, его тяжёлая ладонь наотмашь опустилась ей на затылок. Удар был не сильным, но обидным, унизительным. Голова Даши дёрнулась вперёд, едва не коснувшись края стола.
— Не перечи старшим! — процедил Фёдор, снова наливая себе в стакан. — Сказано тебе: Клим — человек надёжный. За ним как за каменной стеной. А будешь гонор показывать — из-под розги вообще не выйдешь.
Клим посмотрел на покрасневшую шею девушки и снова медленно отхлебнул чай, щурясь от удовольствия, словно этот удар был частью его долгожданного угощения.
***********
Сиреневые сумерки опустились на деревню, принося долгожданную прохладу. За скотным двором, где пахло сухим клевером и парным молоком, было темно и тихо. Дарья выскользнула из избы босая, прижимаясь спиной к холодным брёвнам, пока не нырнула в мягкие объятия стога.
Васька ждал её там. Он был горячий, сильный, пахнущий волей и махоркой. Когда его ладонь легла ей на бедро, Даша вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, она прильнула к нему, ища защиты от дневного кошмара, от жёлтых зубов Клима и тяжёлой отцовской руки.
— Увезу я тебя, Дашка, — шептал Васька ей в самое ухо, и его дыхание обжигало кожу. — Вот увидишь. Уедем в город, на завод пойду. Не отдадим тебя этому уроду. Всё будет хорошо, слышишь?
Он вёл рукой выше, и сердце девушки пускалось вскачь. Когда его пальцы коснулись груди через тонкую ткань ситцевого платья, Даша закрыла глаза. В этот миг мир вокруг перестал быть враждебным. Исчезли страхи, исчез угрюмый Клим в своём углу, исчезла боль от подзатыльника. Осталось только это тягучее, сладкое чувство, от которого кружилась голова.
Васька нежно, но настойчиво притянул её к себе. В его движениях была юношеская жадность, смешанная с отчаянным желанием доказать, что она — его.
Над сараем взошла бледная луна, заглядывая сквозь щели в крыше. Там, на пахучем сене, среди шёпота сверчков, Дарья перестала быть ребёнком. Боль первого мгновения быстро растворилась в нежности Васькиных рук. Это было их тайное венчание под звёздами — единственное, на которое она была согласна по своей воле. Она отдавалась ему вся, без остатка, веря каждому слову о спасении, надеясь, что эта ночь никогда не кончится.
*****************
На следующее утро небо над деревней казалось выцветшим и холодным, хотя солнце жарило вовсю. Новости в этих краях летели быстрее ветра. Стоило Дарье выйти за калитку, как воздух вокруг неё стал липким от шёпотов и едких смешков. Подружки, с которыми ещё вчера она делилась секретами, теперь сбивались в кучки и затихали при её приближении, чтобы через миг взорваться обидным хохотом в спину.
— Ой, Дашка, — крикнул из-за забора соседский малец, — а Васька-то на сеновалетебя вчера мял да мял…
У школы обстановка была ещё хуже. Девятый класс — выпускной, все на виду, каждое движение на слуху. Парни у крыльца переглядывались, и в их глазах Даша видела не вчерашнее восхищение, а сальную, грязную издёвку. Оказалось, Васька, её герой и спаситель, ещё ночью похвастался в клубе, что «взял крепость» на спор. Цена её чести равнялась бутылке казённой водки и пачке «Беломора».
Она вошла в класс, пряча глаза, и опустилась на своё место. Рядом за партой сидел Степан — парень невзрачный, тихий, с едва пробивающимися над губой тёмными усиками. Он всегда держался особняком, не лез в драки и не участвовал в общих забавах.
Степан медленно повернул к ней голову. В его взгляде не было жалости, скорее — горькое понимание. Он поправил на носу очки, которые постоянно сползали, и негромко произнёс, подражая то ли взрослым мужикам, то ли героям старых фильмов:
— Ну что, Дария Фёдоровна, приплыли? Ты, я вижу, в сказки веришь больше, чем в устав совхоза. Васька твой — фрукт известный, гнильца в нём больше, чем в падалице под яблоней. А ты уши развесила. Теперь вся школа гудит.
Он замолчал, глядя в окно на школьный двор, а потом добавил, понизив голос:
— Ты это... слёзы-то утри. Обидно, конечно, что он так с тобой, по-крысиному. Но ты теперь для них как мишень в тире. Сама-то что думать собираешься? Клим твой, поди, уже вожжи смазывает, чтобы тебя под венец тащить, пока ты окончательно не залежалась после такого конфуза.
Дарья сидела, не шевелясь. Слова Стёпки били больно, но в них была та правда, которую она боялась признать.
************
Дарья только шмыгнула носом, уткнувшись в раскрытую тетрадь. Цифры расплывались, превращаясь в серые пятна.
— Дурак ты, Стёпа, — выдохнула она, не поднимая головы. — Усатый дурак. У меня жизнь под откос, отец убьёт, Клим этот... за горб свой спрячет и запрёт. А ты со своими шутками.
Степан выпрямился, поправил воротничок застиранной рубашки и посмотрел на неё с такой серьёзностью, будто зачитывал приговор на сельском совете. Он пригладил свои редкие усики и гордо вскинул подбородок.
— Ты, Дария Фёдоровна, погоди ярлыки клеить. Степан Усиков — человек чести и достоинства, это тебе всякий скажет, кто в людях смыслит. Я, может, единственный тут, кто на твою беду смотрит не как на кино, а как на личный вызов.
Он придвинулся ближе, обдав её запахом хозяйственного мыла и чернил. Голос его стал заговорщицким:
— План у меня есть. Дерзкий, как побег из тюрьмы, и верный, как ленинский курс. Слушай сюда и не перебивай. Вечером, как стемнеет, собирай пожитки. Золото-бриллианты оставь, бери смену белья и сухари. Рванём в Москву. Там нас никто не найдёт, затеряемся в столичном шуме.
— В Москву? — Даша недоверчиво взглянула на него. — На чём мы рванём? До станции тридцать вёрст. Шутник мне тоже…
— На перекладных! — Стёпка ничуть не смутился. — Если с гужевым транспортом не выгорит, я у деда своего свиней запрягу, лишь бы ты из этого болота вырвалась. Главное — свалить, пока не поздно. А там я устроюсь, буду тебя охранять. Я ведь тебя, Даша, с первого класса люблю, хоть ты на меня и смотрела, как на пустое место. Так что не стремайся, решайся. Усиков слов на ветер не бросает.
Даша посмотрела на его худые плечи, на этот нелепый пушок над губой и вдруг почувствовала, как к горлу подступил комок.
***********
Вечер опустился на деревню душный, предвещающий грозу. В избе стоял запах водки. Даша вошла в горницу, глядя в пол, и тихо, словно не своими губами, произнесла:
— Согласна я. Выйду за Клима.
Отец, сидевший за столом, так и замер с невыпитым стаканом. Лицо его вмиг расплылось в довольной, хмельной улыбке.
— Ну вот, дошло наконец! — гаркнул Фёдор, грохнув стаканом о доски. — Мать! Слышь? Накрывай на стол, мечи всё, что в погребе есть! Я за зятем побегу!
Вскоре в сенях послышалось тяжёлое, шаркающее дыхание. Пришёл Клим. Он был в своей лучшей рубахе, но горб всё равно выпирал из-под ткани уродливым узлом. Мужчины засели за стол, потея и шумно рассуждая о будущем хозяйстве. Даша, бледная, как полотно, сновала мимо, подавая то огурцы, то нарезанное крупными шматами сало.
Когда она потянулась через стол, чтобы забрать пустую миску, Клим вдруг выбросил вперёд свою короткую, жилистую руку. Он с силой ухватил её за ягодицу, больно сжав пальцами. Даша вскрикнула, едва не выронив посуду, и отпрянула, чувствуя, как по телу пробежал ледяной озноб отвращения. Пальцы у горбуна были стальные, цепкие.
— Ты чего это, Клим! — Фёдор хоть и был пьян, но зятя одёрнул. — Ты её это... до свадьбы-то ни-ни! Успеешь ещё намять бока, не девка — огонь!
Клим только осклабился, обнажив свои жёлтые зубы, и в глазах его сверкнул недобрый, собственнический огонёк.
— Моё, — коротко бросил он и снова потянулся к стакану.
Оба мужика дружно расхохотались, а Даша, воспользовавшись моментом, выскользнула во двор. Ноги сами принесли её на сеновал — то самое место, где ещё вчера она верила в любовь. Она зарылась лицом в пахучую сухую траву и зарыдала. Слёзы душили её, выжигая остатки надежды.
************
Утро в школе выдалось душным. В классе на доске расписано мелом, пыль от тяжёлых бархатных штор, которые не стирали, кажется, с самого дня открытия школы витала в воздухе. Над доской висел портрет Брежнева в орденах, а рядом — плакат «Учись учиться!».
Стёпка Усиков пришёл первым. Когда Даша опустилась на лавку, он, воровато оглядевшись, придвинул к ней тетрадку в клеточку. На развороте вместо решения квадратных уравнений красовалась нелепая, но подробная схема. Стрелочки, пунктиры и жирный крест у опушки леса. В углу сиротливо белел клочок бумаги, явно вырезанный из школьного атласа или аккуратно содранный с глобуса — там, где синела ниточка железной дороги.
— Вот, — шёпотом доложил Стёпка, подкручивая свой пушок над губой. — Стратегический объект «Побег». Карта содрана с глобуса в кабинете географии, точность — аптекарская. К полуночи будь у старого моста. Я у соседа велик увёл, на раме доедешь, а там — на товарняк и в светлое будущее. Ну, ты как, готова?
Даша посмотрела на него сухими, красными от бессонницы глазами. Голос её прозвучал глухо:
— Всё, Стёп. Поздно. Вчера отец с ним за столом сидел... Клим меня хватал, а отец ржал. Я сказала — пойду. Иначе забьёт он меня, Стёпка. Живой не выпустит.
Усиков замер, его «командирский» пыл вмиг угас. Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь класса с треском распахнулась.
Вошла Елизавета Петровна, учительница русского языка — женщина строгая, старой закалки, с высокой причёской-«халой» и очками на цепочке. Она несла стопку тетрадей так, словно это были государственные указы. По классу тут же разнёсся аромат её неизменных духов «Красная Москва» — густой, тревожный и такой знакомый каждому советскому школьнику.
— Садитесь, — сухо обронила она, окинув класс профессиональным взглядом, от которого даже самые заядлые хулиганы на задних партах выпрямили спины. — Сегодня мы будем писать сочинение на тему «Образ Катерины как луча света в тёмном царстве». Тема, как вы понимаете, для некоторых присутствующих весьма актуальная.
Она едва заметно задержала взгляд на заплаканной Даше, но тут же отвернулась. Настольгия по старым порядкам пропитывала каждое её движение — от того, как она бережно разглаживала страницу журнала, до звука мела, скрипящего по доске.
Не успела она вывести первое слово, как в коридоре послышался топот и громовой голос директора, Николая Ивановича:
— Это же хулиганство! Это же вредительство в особо крупных размерах!
Дверь распахнулась снова. Директор, красный от гнева, держал в руках школьный глобус, на месте которого в районе Подмосковья зияла неровная дыра.
— Кто?! — взревел он на весь класс. — Кто ободрал государственное имущество? Кто лишил Советский Союз части территории?!
Стёпка Усиков медленно начал сползать под парту, а Даша вдруг почувствовала, как в груди шевельнулось что-то похожее на смех сквозь слёзы.
ПРОДОЛЖЕНИЕ <<< ЖМИ СЮДА
ИНТЕРЕСНА ТАЙНА ГОРБУНА? ПОЧЕМУ ОТЕЦ ДАШИ ЕЁ ПРОДАЛ? <<<ЖМИ СЮДА
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ... ПОДПИШИСЬ ЧТО БЫ Я МОГ НАПИСАТЬ БЫСТРЕЕ:
ПОДПИШИСЬ НА УНИКАЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ, ЗДЕСЬ ТО ЧТО Я ПРИПРЯТАЛ ДЛЯ САМЫХ ЛУЧШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ <<< ЖМИ СЮДА.
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна