Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 38
– Капитан, – наконец сказал Стрельников, и в голосе его прорезалась металлическая нотка, – вы ведь понимаете, что я сейчас должен вас отчитать самым суровым образом? Что ваше поведение, с формальной точки зрения, настоятельно попахивает неисполнением приказа? Что вы поставили под сомнение авторитет командира в глазах подчинённых, а это во время боевых действий, знаете ли, чревато последствиями куда более серьёзными, чем просто спор о растительности на лице?
– Понимаю, товарищ генерал, – Бушмарин ответил без паузы, твердо. Свою эксклюзивную манеру говорить в духе рубежа XIX и ХХ столетий он решил пока на всякий случай не использовать.
– И тем не менее вы здесь. С рапортом. Сидите передо мной и очевидно ждёте, что я приму вашу точку зрения. Притом без малейших признаков раскаяния, я наблюдаю.
– Так точно.
Стрельников вдруг усмехнулся – коротко, одними уголками губ. Эта усмешка была такой же сухой, как и он сам, но в ней мелькнуло что-то почти человеческое.
– Знаете, Лавр Анатольевич, что сказала мне Рубцова, когда докладывала о вас по закрытому каналу связи? Она сказала: «У меня есть хирург, который отказывается сбрить усы, и я не знаю, что с ним делать. Он отличный специалист, но упёртый, как баран». Это её прямые слова. «Упёртый, как баран». Я запомнил дословно. А знаете, что ещё она сказала? – Стрельников сделал паузу, нарочно затягивая момент, и продолжил: – Она сказала: «Таких, как он, мало. Их днём с огнём не сыщешь. Потерять его будет жалко». Вот так, капитан. Она вас ругает, распекает последними словами – и одновременно хвалит. Вы понимаете, что это значит?
Бушмарин замер. Внутренне он был готов к обороне, к спору, к выволочке – но не к этому. Такого поворота никак не ожидал. Перед его мысленным взором мелькнул образ Рубцовой – жёсткой, колючей. За те несколько дней, что она руководила госпиталем, он от нее хорошего слова не слышал не только в свой адрес, но и в чей бы то ни было еще. Либо сухой кивок головы, означающий одобрение, либо жесткая головомойка. И эта женщина, оказывается, в разговоре тет-а-тет признала его ценность. Это не в голове у Гусара совершенно не укладывалось.
– Не совсем, товарищ генерал, – произнёс он, понимая, что прикидываться не имеет смысла.
– А это значит, капитан, – Стрельников подался вперёд, и глаза его теперь смотрели не отстранённо, а цепко, казалось, прямо в душу, – что она вас уважает. По-своему, через свою броню, через всё это неимоверное упрямство, через весь тот страшно сложный характер, который мне известен лучше, чем вам, можете в этом не сомневаться. Она вас уважает и не хочет терять. Но не только потому, вы – отличный хирург, и асы в наше время нужны, как воздух. Есть и другая причина. Таисия Петровна вас считает себе ровней. Да-да, не удивляйтесь. Вы не достигли такого же положения в смысле продвижения по службе, – ни должностью, ни званием, – но интеллектуальный уровень, эмоциональный у вас схожи. Проще говоря, вы такой же упёртый, как она. Я вам больше скажу, Лавр Анатольевич, вы – зеркальное отражение Рубцовой. Кривое, усатое, мужское, но отражение.
В кабинете повисла пауза. Где-то в углу едва слышно потрескивала рация. За окном продолжал барабанить дождь. Бушмарин молчал. Он пытался осмыслить услышанное, но это требовало перевернуть всё его представление о начальнице. Уважает? Эта фурия, которая готова была стереть его в порошок из-за клочка волос? Это не укладывалось. И всё же генерал не стал бы лгать. Насколько Бушмарин его знал, – не лично, разумеется, а посредством мнений других людей, – Стрельников обладал ярко выраженной эмпатией. Иначе говоря, умел считывать людей, как раскрытую книгу. Как ему это удавалось, никто не знал. Талант, наверное. Теперь Гусар убедился в этом лично.
– Но я скажу вам и другое, – продолжил генерал, и тон его снова сделался твёрдым, деловым. – Рапорт ваш я, скорее всего, не удовлетворю. Могу дать ему законный ход, с резолюцией, как полагается, но… это будет неправильно. Своё решение, капитан, озвучу прямо сейчас. Потому что переводить хирурга вашего уровня на передовую, где он будет делать первичные перевязки, накладывать жгуты и срезать берцы с раненых, – это преступное расточительство. Во время боевых действий такой перевод равносилен кадровой диверсии. Вы нужны здесь. Вы необходимы в операционной, где решаются судьбы людей, а не в полевом медпункте под обстрелами. Я не могу себе позволить разменивать ваши руки и голову на то, что способны делать люди гораздо меньшей квалификации, при всём моём безграничном к ним уважении. Кстати, один такой человек у вас работает. Медсестра Валентина Парфенова, слышали о такой?
– Так точно. Она прекрасный специалист.
– Вот-вот. Ну, вернемся к нашим делам. Но и без внимания оставить эту ситуацию я не могу. – Стрельников взял со стола какую-то бумагу, пробежался по ней глазами. – Потому что приказ Рубцовой в части, касающейся непосредственно усов, действительно не имеет законных оснований. Я вчера специально перечитал устав от корки до корки, освежил в памяти все подзаконные акты. Усы как таковые не запрещены. Они должны быть опрятными – да, но не должны отсутствовать. Майор Рубцова несколько... перестаралась. Она привыкла командовать жёстко и иногда перегибает палку в том, что считает само собой разумеющимся.
Бушмарин слушал, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. Каждое слово генерала было взвешено, как доза сильнодействующего препарата.
– Поэтому я предлагаю вам компромисс, – сказал генерал. – Только сразу предупреждаю: в моем понимании компромисс – это не слабость, капитан, а умение действовать иначе. Вы забираете рапорт. Прямо сейчас. Возвращаетесь в госпиталь. Продолжаете работать так, как вы умеете. Приказ о внешнем виде в той части, которая касается именно усов, я отменяю – мягко, непублично, без фанфар, чтобы не подрывать авторитет Рубцовой перед личным составом. Она получит от меня отдельную рекомендательную шифровку в виде нагоняя с требованием пересмотреть формулировки и впредь не доводить личные антипатии до уровня общих директив. А вы, капитан, в свою очередь, сделаете следующее: приносите ей устные извинения. За своё поведение. Не за усы, повторяю, а за то, что довели ситуацию до рапорта. За то, что поставили её, своего командира, в неловкое положение перед штабом, заставив оправдываться в попытке разобраться в этой почти анекдотичной ситуации. Сможете вы это сделать?
Бушмарин задумался. Мысли его метались. Извиняться перед Рубцовой было почти так же физически тяжело, как сбрить эти самые усы. Перед глазами встало её ледяное лицо, подавляющий тон, манера смотреть сверху вниз, учитывая высокий рост. Однако Лавр Анатольевич понимал глубоко, нутром: генерал прав. Если всё сделать, то это не станет выглядеть, как позорная капитуляция, а скорее… хирургическая операция на грани допустимого.
Компромисс – это лучшее, на что вообще можно рассчитывать в данной диспозиции. И если Стрельников отменяет приказ, значит, по факту победа остаётся за ним, Бушмариным. Пусть и неполная, с оговорками, но победа. Человек в погонах, выходящий из кабинета с непоруганным принципом, – это уже много.
– Я смогу, – ответил он, тщательно выверяя каждое слово. – И все-таки прошу меня простить…
– Слушаю вас внимательно, – глаза Стрельникова прищурились.
– При выполнении моим непосредственным командиром одного категорического условия. Усы остаются при мне. Навсегда. Как часть моего естества, если угодно. И никаких приказов на этот счёт впредь. Ни сейчас, ни через месяц, ни через год.
Стрельников хмыкнул, и это был уже почти смех – если бы генерал вообще позволял себе смеяться на службе.
– Договорились, капитан. Считайте, этот пункт зафиксирован. Усы остаются. Такие, какие есть, с закрученными кончиками. Только и у меня к вам одно условие будет.
– Да?
– Вы больше никогда во время службы здесь и где бы то ни было не станете корчить из себя, уж простите за прямоту, офицера русской императорской армии в той части, в которой тогда было принято своих обидчиков вызывать на дуэль, – жёстко сказал Стрельников.
Бушмарин побледнел.
– Даю вам слово офицера, господин генерал, – не выдержал он и ответил в своём стиле, который на всём направлении уже стал притчей во языцех. Некоторые в шутку даже поговаривали, – о чём Бушмарин, естественно, не знал, – что в прифронтовом госпитале номер такой-то объявился некий попаданец из прошлого, который ведет себя, как офицер русской армии конца XIX века: разговаривает так же и носит усы, которым все мужчины завидуют, а барышни просто млеют от их красоты.
– Можете идти, капитан. И постарайтесь, я вас убедительно прошу, больше не доводить вашего командира до белого каления. Она, безусловно, крепкая, проверенная, как старый скальпель, но даже у таких, как Рубцова, есть предел прочности. А тот предел, который ей отмерен, она уже почти исчерпала задолго до вашего появления.
Бушмарин встал, вытянулся, каблуки звонко щёлкнули в тишине кабинета. Он ощущал странное облегчение пополам с тревогой – так бывает, когда хирург заканчивает сложную операцию, но ещё не знает, как пойдёт послеоперационное восстановление.
– Товарищ генерал, разрешите вопрос личного характера?
– Разрешаю. Беседа у нас с вами и так получилась личная, даже если она на первый взгляд служебная.
– Почему вы так хорошо знаете Рубцову? Не просто по службе. Вы говорите о ней, как о человеке, которого изучили до самого дна.
Стрельников помолчал. Потом поднялся, неспешно обогнул стол и подошёл к окну, за которым дождь стекал струями по стеклу и барабанил по жестяному водоотливу.
– Двадцать пять лет назад, – сказал он негромко, и голос его утратил привычную сухость, стал глубже, – я был полковником и курировал полевые госпитали на Кавказе. Горы, грязь, полная неразбериха, санинструкторы с автоматами за спиной. И там встретил одну молодую женщину-хирурга, которую все звали просто Тая. Она оперировала по восемнадцать часов в сутки, иногда больше. Спала по три часа, урывками, прямо в ординаторской, прямо на полу, подстелив что-нибудь. Никогда не жаловалась. Ни на усталость, ни на отсутствие инструментов, ни на холод в палатках, такой, что раствор в ампулах замерзал. Однажды, – генерал помедлил, явно решая, стоит ли продолжать, – её пытался сломать один майор, начальник отделения. Хороший организатор, но скверный человек – из тех, кто самоутверждается за счёт талантливых. Унижал её прилюдно, третировал по мелочам, требовал невозможного, назначал на операции в заведомо безнадёжных случаях, чтобы потом обвинить в смертях. Он методично вытаптывал её душу. Я вмешался тогда, но, к сожалению, поздно – тот начальник отделение сломать Рубцову не сломал, а шрам на сердце оставил. Мне думается, что на всю оставшуюся жизнь. С тех пор она стала такой, какой вы её видите сейчас: жёсткой до бескомпромиссности, неуступчивой, колючей, недоверчивой. Особенно к мужчинам. И особенно, заметьте, к тем, кто чем-то неуловимым напоминает ей того самого майора. – Стрельников обернулся и посмотрел на Бушмарина долгим, пронизывающим взглядом. – У того майора, капитан, были усы. Пшеничные, закрученные вверх, ухоженные. Такие, какие любили рисовать в царские времена на открытках. И знаете, что самое страшное? Он постоянно их подкручивал, когда лгал. У него был такой жест – подкрутить левый ус и ухмыльнуться. Рубцова видела это каждый день, и с тех пор она их на дух не переносит. Потому в отношении вас предпринятая мера – это не суть приказ, Лавр Анатольевич, а личное. Неизбитая обида. Понимаете теперь?
Бушмарин медленно кивнул. В голове у него со щелчком сложилась мозаика, и картина вышла куда более сложной, чем он мог предположить. Так вот в чём дело. С момента, как Рубцова объявила о своём решении, он считал себя борцом с абсурдом, жертвой самодурства, а на самом деле был всего лишь тенью человека, который четверть века назад нанёс Таисии Петровне глубокую травму. Получалось, что дело не в уставе, не в дисциплине, не в стремлении к единообразию. Всё дело в старом, незажившем шраме, который Рубцова носила в себе все эти годы. И его усы стали случайным ключом к этой старой, заржавевшей двери, за которой пряталась боль.
– Понимаю, – сказал он тихо, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. – Спасибо, товарищ генерал.
– Идите, капитан. И помните: знание – это тоже ответственность.
Бушмарин вышел из штаба с рапортом в кармане и тяжёлыми, почти свинцовыми мыслями в голове. Компромисс был достигнут, но радости от этого он не испытывал. Усы остались при нём – предмет принципиального спора, его маленькая победа. Приказ отменён. Но теперь он знал то, о чем раньше даже не предполагал, и это многое меняло: по сути, переворачивало картину мира, делая врага – или того, кого он привык считать таковым, – глубоко травмированным человеком, заслуживающим сочувствия.
Гусар сел в попутный «Урал», едущий в нужном направлении. Дорога была долгой, и снова потянулись поля, перелески, разбитые просёлки. Садилось солнце, окрашивая низкие облака в багровые, воспалённые тона. Бушмарин сидел в кабине, смотрел в окно и думал о женщине, которая двадцать пять лет назад стояла у операционного стола под взглядом человека с пшеничными усами, и продолжала работать. Которая с тех пор так и не смогла забыть, не смогла отпустить. Потому и выстроила вокруг себя броню, но внутри осталась той же уязвимой Таей, которую когда-то пытались уничтожить.
«И что теперь?» – мысленно спросил себя Гусар. Выходило, что извиниться перед ней – не унижение, а почти что акт милосердия. Но как сказать об этом? Как дать понять, что он знает её тайну, не разбив при том шаткое перемирие? Лавр Анатольевич снова и снова прокручивал в голове слова Стрельникова о том, что он – её отражение. Два упрямца, две гордости, два одиночества на одной войне.
Грузовик качало на ухабах, а Бушмарин всё смотрел в сгущающуюся тьму за окном и понимал, что предстоящий разговор с Рубцовой будет самым сложным в его жизни. Тяжелее, возможно, любой операции. Потому что теперь он идёт к ней не как подчинённый к командиру, а как человек, случайно узнавший тайную боль коллеги. И от того, сумеет ли он промолчать о своём знании, зависело всё их дальнейшее существование бок о бок – в мире, где шрамы были не только на телах пациентов.