Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 37
Рубцова посидела несколько минут в тишине, глядя на закрытую дверь. Сквозняк, гулявший по коридорам административного корпуса, тоскливо посвистывал в щелях: здание после атаки дронов ремонтировали в большой спешке, лишь бы восстановить поскорее, вот с мелочами и не церемонились. Нового начальника это немного расстраивало, – она во всём любила идеальный порядок, – но понимала, что ничего не поделаешь: не разбирать же все по кирпичику и не выстраивать заново.
Таисия Петровна машинально взяла кружку с давно остывшим чаем, сделала глоток и тут же поморщилась. Напиток показался ледяным и отдавал неприятной горечью, той самой, что появляется, когда заварка стоит часами, вбирая в себя запах лекарств и больничной пыли. Она с отвращением отодвинула кружку на край стола, туда, где громоздились стопки бланков, графики дежурств и недописанный журнал учёта.
За окном сеял мелкий, нудный, совершенно не напоминающий весеннюю погоду дождь – словно сама природа решила обострить ощущение беспросветной тоски, повисшее в кабинете. Ведь в глубине души Таисия Петровна понимала, что поступает не совсем верно, но гордость мешала исправить ситуацию. Она даже боялась представить, что будет, если ей вдруг захочется вернуть Бушмарина. Ведь в этом случае придется извиняться. «Ни за что на свете», – подумала Рубцова, вспомнив о пережитых много лет назад издевательствах такого же вот, усатого.
Она смотрела на дверь так, будто всё ещё видела перед собой капитана Бушмарина – поджарого, жилистого, с этим его идиотским украшением под носом. Сама толком не понимала, что её завело сильнее: подчёркнутая непокорность в глазах или именно то, как Лавр Анатольевич непроизвольно касался пальцами левого уса, когда вёл внутренний спор с самим собой. Её передёрнуло. Это движение – машинальное, бессознательное – почему-то выводило из равновесия сильнее любых слов. Она резко одёрнула себя, негромко пробормотав в пустоту:
– Ну что ж, Лавр Анатольевич, посмотрим, что скажет Стрельников. Посмотрим.
Слова упали в тишину кабинета тяжёлыми камнями. Она знала генерала много лет, и от его решения сейчас зависело нечто большее, чем судьба одного рапорта, а её авторитет, который она выстраивала годами, стоя у операционного стола и занимаясь решением административных вопросов, от которых, если признаться, всегда подташнивало. Но в медицине так: или ты всю жизнь занимаешься только лечением людей, и тогда о карьере можешь забыть, или вешаешь себе на шею ярмо служащего, и тогда работай, как ломовая лошадь.
Рубцова потянулась к рации, включила, настроила. Она знала, что прежде этим занимался сержант Свиридов, но, когда занимала новый кабинет, потребовала, чтобы рацию установили у нее. Не хотела, чтобы имелся в госпитале еще кто-то, кому было бы известно содержание ее переговоров с кем бы то ни было. Эфир отозвался шипением и далёким потрескиванием, словно между ней и командованием пролегла не пара десятков километров разбитых дорог, а целая вечность.
***
Расстроенный до глубины души, Лавр Анатольевич, покинув кабинет начальника госпиталя, быстро прошёл в жилой модуль, побросал те немногие личные вещи, что у него имелись, в рюкзак, затем переоделся к камуфляж и стал ждать, когда помощник Рубцовой сообщит ему о времени выезда. Когда это произошло, подавил в себе порыв отправиться к непосредственному руководителю доктору Соболеву и честно признаться, что подал рапорт о переводе, и тот был удовлетворён.
Бушмарин понимал, что так поступать некрасиво. Что нужно пойти к Дмитрию Михайловичу, обстоятельно с ним поговорить. Хотя бы проститься и поблагодарить за совместную работу. Но в душе Гусара бурлила такая обида, что он не хотел никого видеть. Ему мечталось лишь об одном: поскорее сесть в машину и уехать отсюда подальше. К тому же он предполагал, что если придет к Соболеву, тот начнет уговаривать его остаться, а этого Лавр Анатольевич совершенно не хотел. Он понимал, что в ситуации, когда нашла коса на камень, ему либо придется совершить над собой страшное издевательство и сбрить усы, либо продолжить бодаться с Рубцовой, чего он совершенно не хотел, ввиду бессмысленности этого занятия.
Потому Гусар дождался, когда Константин придет за ним и скажет, что машина готова, и водитель Родион Раскольников отвезет его в место назначения. Бушмарин поднялся, бросил последний взгляд на свою холостяцкую комнату, вышел, оставив дверь незакрытой с торчащим в замке ключом, и пошел к УАЗику. На его счастье, навстречу никто не попался, и буквально через пять минут машина увозила его прочь от этого места.
***
Командование медслужбой направления располагалось примерно в сорока километрах от госпиталя, в небольшом населенном пункте, до которого Бушмарин добрался на перекладных. До соседней деревне – на госпитальном УАЗике, дальше не попутном санитарном «Урале». Машина была видавшей виды: с помятым крылом, с наглухо закрашенными зелёной краской красными крестами на бортах (чтобы не светить санитарный транспорт перед вражескими беспилотниками), с пропахшей табаком кабиной.
Дорога заняла около двух часов. Пришлось петлять просёлками, объезжая развороченные воронками участки, и поэтому путь оказался вдвое длиннее. Всё это время Лавр Анатольевич сидел в кабине, крепко ухватившись рукой за криво приваренный поручень, и молча смотрел на проплывающие за окном поля, перелески, серые деревеньки с заколоченными окнами, на покосившиеся коровники и редкие фигуры местных жителей, привыкших уже не вздрагивать от далёких раскатов, когда в очередной раз работает арта.
Водитель, молодой сержант с румяным лицом и любопытными глазами дважды пытался завязать разговор. Спросил про обстановку в госпитале, поинтересовался, правда ли, что хирурги пьют неразбавленный медицинский спирт. Бушмарин отвечал коротко, нехотя, а когда сержант попытался пошутить про «суровых тёток в белых халатах», Лавр Анатольевич посмотрел на него с таким выражением, что тот мгновенно осёкся и всю оставшуюся дорогу молча крутил баранку.
Бушмарину и вправду было не до бесед. Он мысленно прокручивал предстоящий разговор со Стрельниковым, пытаясь придумать максимально веские аргументы, которые убедят собеседника в необходимости перевести капитана медицинской службы в другое подразделение. Что он скажет? Как объяснит, что дело не в бороде, не в усах, а в принципе? Что заставило его, опытного хирурга, пойти на конфликт, исход которого с самого начала был предсказуем не в его пользу?
Поймёт ли его высокое начальство? Или, что куда вероятнее, примет сторону Рубцовой просто потому, что она – руководитель, а он, Бушмарин, всего лишь подчинённый, который отказался выполнить приказ? По большому счету, Стрельников мог его вообще не принять. Наложить резолюцию на рапорт и отправить куда-нибудь подальше отсюда. Да хотя бы в другой округ, с глаз долой, из сердца вон. Или просто в другой госпиталь. Последний вариант Бушмарина устраивал больше всего. Но где гарантия, что на новом месте не окажется аналог Рубцовой? К тому же Лавр Анатольевич не собирался отказываться от своей, мягко говоря, несовременной манеры общения, из-за которой у него периодически возникали сложности в общении с коллегами и пациентами.
«Урал», чихнув выхлопом солярки, остановился у ворот. За ним находилось малоприметное одноэтажное здание – кажется, бывший детский сад, если учесть когда-то разноцветную и яркую, а теперь давно выцветшую игровую площадку недалеко от входа. Теперь строение выглядело полузаброшенным: облупившаяся штукатурка, наспех замазанные цементным раствором следы попаданий и вставленные стеклопакеты, по периметру которых торчали застывшие куски монтажной пены.
Здание было накрыто маскировочной сетью, чтобы сверху выглядело, как часть окружающего пейзажа. Ворота охранялись строго: бетонные блоки, мешки с песком. У входа дежурил часовой – молодой, но сосредоточенный, цепко оглядевший прибывшего. Бушмарин предъявил документы, назвал цель прибытия. Часовой сверил лицо с фотографией, что-то неразборчиво буркнул в рацию, и через минуту ему разрешили пройти на территорию.
Около здания – ещё один часовой. Снова проверка документов, теперь уже для проформы, и боец рассказал Бушмарину, как пройти к приёмной командира. Это была небольшая комната с обшарпанной, видавшей лучшие времена мебелью: три стула с протёртой обивкой, журнальный столик с растрескавшимся стеклом, портрет на стене и пепельница, полная окурков, которую явно забыли убрать. В углу висела карта района с нанесённой цветными карандашами оперативной обстановкой. Адъютант, молодой капитан с усталым, серым лицом человека, который не высыпается хронически, попросил подождать: шеф был занят – совещался с начальниками отделов, решал вопросы снабжения и эвакуации раненых.
Ждать пришлось около часа. Бушмарин сидел на жёстком стуле, сцепив пальцы в замок, и перебирал в памяти все доводы, которые собирался привести. Он знал, что шансы невелики. Стрельников мог попросту, не глядя, разорвать рапорт и приказать возвращаться в госпиталь. Мог объявить выговор за неспособность ужиться в коллективе, за подрыв субординации. Мог, в конце концов, позвонить Рубцовой и сказать: «Таисия Петровна, тут ваш строптивый капитан у меня сидит. Что с ним делать?» – и та, довольная, расскажет ему свою версию событий, приправив её теми самыми интонациями, от которых у Бушмарина сводило скулы.
В любом случае Лавр Анатольевич готовился к худшему. Он привык к такому. Вообще заметил за собой, что в последние месяцы жизнь научила его прежде всего ждать удара, а не искать поощрения. Эта внутренняя броня, сформированная годами службы, сейчас помогала ему сохранять внешнее спокойствие, хотя внутри всё было натянуто, как пружина.
Наконец дверь кабинета открылась резко, без предупредительного скрипа, и на пороге появился сам Стрельников. Начальник медслужбы оказался человеком сухощавым, подтянутым, с коротким седым ёжиком и острым, пронизывающим взглядом. Говорил отрывисто, быстро, словно экономя время на каждом слове, и жесты его были скупыми и точными. В нём угадывалась привычка командовать, но не криком, а самой сутью своего присутствия. Он носил камуфляж так, словно родился в нём.
– Капитан Бушмарин? – спросил резко, хотя прекрасно знал ответ. Ему явно уже доложили о прибытии, но ритуал оставался ритуалом.
– Так точно, товарищ генерал.
– Заходите.
Кабинет был небольшим и до предела аскетичным: простой письменный стол, два жёстких стула, шкаф с папками и разбухшими скоросшивателями, карта на стене с отметками дислокации медчастей, радиостанция в углу, тихо мерцающая зелёными огоньками. На столе не было ни семейных фотографий, ни безделушек – только приборы письма, папка с документами и простая лампа. В стекле на столешнице отражался серый свет дождливого дня. Стрельников сел за стол – быстро, по-хозяйски, жестом указал Бушмарину на стул напротив. Тот расположился, не позволив себе расслабиться, держа спину прямой.
– Майор Рубцова уже доложила мне о вашем рапорте, – начал генерал без предисловий, словно продолжая разговор, начатый час назад. Голос его был сух, деловит, но в нём чувствовался скрытый интерес. – В двух словах суть знаю. Но этого мне недостаточно. Я хочу услышать вашу версию. Что у вас там на самом деле произошло?
Бушмарин доложил. Чётко, по-военному, без лишних деталей, но и без умалчиваний. Голос звучал ровно, бесцветно, словно зачитывал анамнез. Рассказал о приказе Рубцовой, о неожиданном требовании сбрить усы, о своём принципиальном отказе, о конфликте, который стал неизбежен, потому что обе стороны упёрлись намертво. Рассказал о собрании в ординаторской, где Рубцова при всех попыталась продавить своё решение, и о том, как он сам принял решение написать рапорт.
Во время рассказа Гусар ни разу не позволил себе оценочных суждений – только факты и сухая хронология. Он словно препарировал конфликт, как раскладывал бы инструменты на лотке: здесь – скальпель объективных причин, здесь – зажим эмоций, здесь – пинцет неразрешённых противоречий.
Стрельников слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, только пальцы – короткие, с аккуратными ногтями – тихо отбивали дробь по столу. Когда Бушмарин закончил, он откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел на него изучающим взглядом, словно видел перед собой не человека, а сложную медицинскую загадку.