Часть 12. Глава 2
Я заканчивала оформление документов по предыдущему пациенту – пожилому мужчине с защемлением грыжи, которому повезло обойтись без операции в этот раз. Ручка шуршала по бумаге, выписывая рутинное: «...рекомендована госпитализация в плановом порядке в отделение...» В ординаторской пахло спиртом, старым кофе и хлоркой – запах, который настолько впитался в мою кожу за годы работы хирургом в разных медицинских учреждениях, что я уже не замечаю его, если не принюхиваться специально.
Тишину ночного дежурства, такую вязкую, какую можно встретить только в промежутке между двумя и тремя часами ночи, нарушили громкие звуки. Пришлось покинуть спокойное место и, поскольку я сегодня дежурный врач, поспешить к фойе, где от входных дверей уже слышался тяжелый топот, перемежающийся сбивчивым дыханием и глухими непечатными выражениями. Проходя мимо регистратуры, хотела было спросить Фёдора Ивановича, в чём дело, он лишь молча указал мне глазами, – мол, слова излишни, посмотрите и сами все поймете.
В дверном проеме показались двое полицейских. Между ними, словно тряпичная кукла на сломанном каркасе, болтался мужчина лет сорока в несвежей рубашке. Голова безвольно свисала на грудь, ноги заплетались, скользя носками ботинок по свежевымытому полу и оставляя на нём чёрные следы. «Бедная уборщица, – подумала я. – Всё это ей теперь оттирать».
Но тут же думать о ней стало некогда: запах ударил в нос, перебивая даже больничную химию, – едкий, кислый перегар вперемешку с потом и, кажется, каким-то парфюмом. Прибывший на руках правоохранителей гражданин явно не чурался использования косметических средств. И, вероятно, в том числе в качестве пития.
– Ольга Николаевна, принимайте пополнение, – старший сержант, краснолицый парень с уставшими глазами, попытался придать голосу бодрости. – Патруль нашел на скамейке в парке. Сначала думали – труп. Оказалось, вполне себе живой. Документов нет. Ничего не говорит, только мычит.
Сауле Мусина уже стояла рядом с каталкой. Вдвоем с ней и одним из полицейских мы перевалили грузное, но вялое тело на кушетку. Я, придерживая его за плечо, ощутила через перчатку, что ткань рубашки была ледяной и липкой. Неизвестный попытался дернуться, раздраженно отмахнулся согнутой в локте рукой, ударив меня по запястью, и снова обмяк.
Я коротко кивнула сотрудникам органов, давая понять, что дальше мы сами.
– Может, его наручником пристегнуть, а то вдруг буйный окажется? – спросил старший сержант, глядя на меня с явно не чисто профессиональным интересом.
Мне приятно, конечно, что молодые мужчины на меня так смотрят, но не в такой ситуации.
– Спасибо, мы как-нибудь справимся, – ответила я и привычным жестом потянулась к фонендоскопу на шее.
– Как скажете, – улыбнулся полицейский. – Если что, вызывайте...
После чего они с товарищем развернулись и ушли. Гражданин тут же снова попытался махнуть рукой, но сделал это как-то вяло. То есть явной агрессии не проявлял.
– Тише, тише, – пробормотала Сауле, ловко перехватывая его руку и накладывая манжету тонометра. – Сейчас полегчает.
Я склонилась над пациентом, вглядываясь в бледное, с проступившей синевой лицо. Всё было типично для тяжелой интоксикации, но в нашей профессии «типично» – самое коварное слово. Невнятная речь, шаткая походка, невозможность стоять без опоры – это я видела уже с порога. Кожа бледная, на ощупь слегка липкая, холодная. Я оттянула веко: зрачки расширены, вялая реакция на свет.
– Пульс сто десять, АД сто сорок на девяносто, – отчеканила Сауле, убирая манжету. – Температура тридцать пять и восемь.
– Холодный, как лягушка, – констатировала я, нащупывая вену на сгибе локтя. Вена никудышная, «пьяная», спавшаяся.
– Сауле, катетер периферический, размер 18G. Кровь на алкоголь, глюкозу, печеночные пробы, креатинин. ЭКГ – быстро. И одеяло с подогревом, пусть хоть немного согреется.
Пока Сауле, тихо напевая что-то по-казахски, обрабатывала руку пациента, я отошла к монитору, проверяя готовность системы. В голове уже выстраивалась знакомая схема. Алкогольная интоксикация – это не просто «перебрал». Это цепная реакция: гипогликемия, электролитный дисбаланс, угнетение дыхательного центра, риск энцефалопатии Вернике.
– Инфузию начнем, солевые, – бросила я через плечо. – И витамин группы B, двести миллиграмм внутривенно струйно, не забудь.
– Уже набираю, – отозвалась Сауле.
Первые полчаса я почти не отходила от кушетки, неотрывно следя за цифрами на мониторе. Капельница мерно отсчитывала ритм, жидкость уходила в организм пациента. Постепенно картина начала меняться: дыхание выравнивалось, пульс на экране замедлился до девяноста пяти. Мужчина перестал периодически «отключаться», его грудь вздымалась ровнее. Я даже заметила, как дрогнули веки и взгляд под ними стал более осмысленным.
– Смотрите, задышал, – тихо сказала Сауле, поправляя одеяло.
– Хороший признак. Организм молодой еще, борется...
Я уже собиралась отойти, чтобы вернуться к недописанной истории болезни, как вдруг монитор разразился противной, визгливой трелью. Красная лампочка сатурации забилась в истерике. Цифра на экране стремительно поползла вниз: 92... 90... 88%.
– Ольга Николаевна! – голос Сауле стал тревожным.
Я уже была рядом. Лицо пациента вновь приобрело серый, землистый оттенок. Дыхание стало поверхностным, нерегулярным, хватающим воздух ртом, как рыба, выброшенная на лед. Пульс частил – сто двадцать пять, тоны сердца стали глухими, едва слышными. Давление рухнуло: девяносто на шестьдесят.
– Вот же! – выдохнула я, надавливая кнопку вызова бригады. – Реакция изменилась. Это не просто опьянение, здесь прогрессирует дыхательная недостаточность. Сауле, голову запрокидываем, доступ воздуха максимальный. Кислородную маску на пять литров, увлажненный.
В коридоре раздались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и в смотровую вошла доктор Великанова. Среднего роста, подтянутая, с острым умным взглядом. С первой недели моей работы в отделении мы смогли найти с тёзкой общий язык. Правда, Ольге перейти на «ты» всё никак не удавалось, и она частенько мне «выкала», – сказывалась разница в возрасте, пусть и небольшая. К тому же, насколько я смогла понять, Великанова из обеспеченной интеллигентной семьи.
– Что у вас, Ольга Николаевна? – спросила она, на ходу натягивая перчатки и глядя на монитор.
– Тяжелая алкогольная интоксикация. Сначала выходил из пике, а потом резкое падение сатурации, гипотензия. Есть риск аспирации и остановки дыхания. Нужно переводить на ИВЛ.
– Вижу, – Великанова наклонилась к пациенту, послушала легкие. – Дыхание жесткое, ослаблено в нижних отделах. Хрипов пока нет, но ацидоз по клинике нарастает. Везём в реанимацию.
Мы действовали согласованно. Я страховала проходимость дыхательных путей, пока Сауле переключала капельницу на транспортный штатив. Великанова отдавала короткие приказы санитарам.
– Поток кислорода держим. Набор для интубации – на каталку, в ноги, – командовала Великанова. – И газы крови мне срочно, как только подключимся.
В реанимационном зале было светлее, пространство заполнял гул аппаратуры. Пациента быстро переложили на функциональную кровать, подключили к мощному монитору экспертного класса. Запищали датчики, зажужжал компрессор.
– Газы крови! – потребовала Великанова, забирая у медсестры из реанимации шприц с артериальной кровью.
Через минуту на экране газоанализатора высветились цифры.
– Так и есть. Гипоксия, респираторный ацидоз. Электролиты пляшут. Ольга Николаевна, ваши опасения подтвердились. Будем корректировать инфузию. К счастью, интубация пока не нужна, на маске вытягиваем. Вы пока отдохните немного, смена у вас выдалась длинная.
Я кивнула и отошла к стене, привалившись спиной к прохладному кафелю. Адреналин начал отпускать, уступая место тянущей усталости в ногах. Смотрела, как Сауле, оставшаяся помогать Великановой, ловко заправляет пробирки в анализатор, как Ольга что-то диктует в диктофон. Моя смена заканчивалась через полчаса, но уйти сейчас было невозможно. Я осталась, чтобы через сорок минут, когда цифры на мониторе стабилизировались, облегченно выдохнуть и пойти заново заваривать кофе.
Собиралась было уже пойти домой, но в ординаторскую пришел Валерий Лебедев. Посмотрел на меня печальными глазами и сказал:
– Ольга Николаевна, я вас умоляю. Останьтесь еще хотя бы на несколько часов. Ну правда, совершенно некому работать. Мы без Володарского и Звягинцевой, как без рук. А еще Петр Андреевич Звягинцев уехал на курсы повышения квалификации. Реально работать некому.
Что ж, пришлось остаться, тем более что дома меня ничего, кроме сна и безделья, не ожидает. Правда, я еще собиралась устроить большую стирку. Ну, видимо, придется с этим потянуть. Только успела переодеться и глотнуть горячего кофе в ординаторской, как телефон взорвался звонком.
– Ольга Николаевна, – сказал Достоевский. – «Скорая» везет женщину, пятьдесят восемь лет, клиника острого живота. Кричит.
Я отставила кружку. Кофе опять не удался. Через несколько минут уже стояла в дверях фойе, встречая каталку. Сауле, отработавшая сутки, к этому времени уже ушла, её сменила Валя Толмачёва. Мы поздоровались и приступили к работе.
Пациентка лежала на боку, подтянув колени к груди. Лицо бледное, покрытое крупными каплями испарины. Она тихо стонала, судорожно вцепившись рукой в поручень каталки.
– Пульс сто, АД сто тридцать на восемьдесят, – доложила Толмачёва.
Я встала рядом с каталкой.
– Как ваше имя? – спросила я, стараясь перекрыть ровный гул аппаратуры и всхлипы женщины.
– Аврора… – выдохнула она. – Больно, доктор... сил нет...
– Как давно начались боли?
– С вечера... сначала терпимо, крутило просто... а час назад как скрутило... дышать не могу...
Я кивнула и начала пальпацию. Руки у меня холодные, я это знала, поэтому сначала подышала на пальцы. Живот напряжен, словно доска. В нижних отделах – каменная плотность. Легкое прикосновение вызывало стон и рефлекторное напряжение мышц. Я чуть надавила и резко отпустила руку. Женщина вскрикнула. Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Классика перитонита или острой непроходимости.
– Валя, кровь на общий анализ, лейкоцитарная формула, биохимия. Срочно УЗИ брюшной полости и рентген-обзорный брюшной полости. Уролог и гинеколог пусть глянут тоже, но готовимся к хирургии.
Когда пришли снимки, сомнений не осталось. На фоне раздутых петель кишечника – четкие горизонтальные уровни жидкости. Чаши Клойбера. Кишечная непроходимость. В крови лейкоцитоз четырнадцать тысяч со сдвигом влево.
– Вызывай Великанову, – бросила я Валентине. – И операционную готовьте. Экстренно.
Вскоре в смотровую, неслышно ступая кроксами, заглянула коллега. Она только что вышла из реанимации и уже держала в руках планшет с данными анализов.
– Видела, – коротко сказала она, глядя на рентгенограмму на негатоскопе. – Валентина Петровна Сухарникова, 58 лет. По УЗИ – спаечная непроходимость, скорее всего. Анестезиологическое пособие – общая анестезия. Давление держится, сердце тянет. Начинаем премедикацию.
Толмачёва, стоявшая у изголовья, уже ставила катетер во вторую вену – пошире, для инфузии во время операции. Пациентка смотрела на нас широко распахнутыми, испуганными глазами. В них застыл животный ужас перед неизбежным, перед наркозом, перед болью, которая сейчас уйдет, но чтобы потом, вероятно, вернуться с новой силой.
Когда мы собрались везти каталку в хирургическое отделение, пациентка вдруг резко дернулась, перехватив мою руку. Ее пальцы были влажными и очень горячими.
– Доктор... – прошептала она, сжимая мою ладонь. – Я боюсь. Я так боюсь... Не бросайте меня.
Я наклонилась ниже, накрыв ее ледяную руку своей второй ладонью. Что говорят в таких случаях? «Всё будет хорошо»? Это ложь, мы не боги. «Мы сделаем всё возможное»? Слишком казенно. Посмотрела ей прямо в глаза.
– Валентина Петровна, я здесь. Мы с Ольгой Андреевной будем рядом. Сейчас вы уснете, а проснетесь уже без этой боли. А дальше будем справляться шаг за шагом. У нас отличные специалисты.
Она сглотнула, слеза скатилась по виску и потерялась в седых волосах. Хватка ослабла. Каталку повезли в лифт. Я подумала о том, что могла бы такую операцию провести и сама, но в отделении неотложной помощи нет такого мощного оборудования, как в хирургии, поэтому проблему придется решать коллегам сверху.
Только я успела помыть руки и растереть затекшую шею, как входная дверь вновь распахнулась. Фельдшеры «Скорой» вкатывали каталку, с которой неслись сдавленные, животные стоны.
– Ольга Николаевна, мужчина сорок пять лет, ожог кипятком, – громко, перекрывая гул, объявила Валентина.
Я подошла к каталке. Мужчина был в сознании, но от болевого шока его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
– Кастрюлю опрокинул... на себя... горячая вода... – прохрипел он.
– Площадь ожога? – спросила я у фельдшера, уже разрезая ножницами остатки свитера и футболки.
– Около тридцати процентов, доктор. Грудь, живот, бедра. Есть участки с явной третьей степенью.
Это было страшно. Я сразу отметила для себя: частый, нитевидный пульс, давление резко снижено (гиповолемия!), кожа бледная, холодный пот. Ожоговый шок в стадии декомпенсации.
– Валя, кислород, маску. Инфузионная терапия, – я говорила быстро, не поворачивая головы. – Обезболивание!
Боль при таких ожогах – это непрекращающаяся пытка, которая убивает быстрее, чем интоксикация. Толмачёва уже была рядом со шприцем. Лицо пациента исказилось, а через секунду разгладилось – препарат начал действовать.
– Обрабатываем, – я кивнула Вале. – Сначала – асептические салфетки. Одежду не сдираем, только срезаем там, где свободно лежит. Прилипшее трогать нельзя.
Мы работали синхронно, как два хирурга за операционным столом. Я держала пинцетом край салфетки, медсестра ловко накладывала повязку, стараясь не касаться руками открытых ран. Холод локально мы не давали – слишком велика площадь, риск гипотермии был выше пользы.
– Давление падает, Ольга Николаевна, – предупредила Толмачёва, косясь на монитор. – Восемьдесят на пятьдесят.
– Вижу. Увеличиваю скорость инфузии. Вызов реаниматолога и комбустиолога, – я прижала кнопку селекторной связи. – Доктор Великанова! У нас ожог тридцать процентов, третья степень.
Ольга появилась через минуту. Она окинула взглядом пациента, затем монитор.
– Что скажешь? – спросила я, уже зная ответ. Но Великанова – молодой врач, а заведение у нас клиническое, значит, можно и нужно учить и учиться.
Она вынесла вердикт:
– В реанимационную палату немедленно. Будем мониторить диурез и готовить к возможной некрэктомии. Но сегодня главное – вывести из шока.
У нас получилось, после чего отправили пациента в ожоговое отделение. Я подошла к окну. За мутным стеклом начинался серый, дождливый рассвет. Где-то в городе сейчас просыпаются люди, ставят чайник, не думая о том, что кипяток – это не просто вода, а стихия, с которой нужно обходиться осторожно.
Я вздохнула и поплелась в ординаторскую. Впереди была еще куча бумаг, истории болезни и прочее. На всё про всё оставалось три часа до конца смены. Надеюсь, следующий пациент подождет хотя бы до того момента, как наконец-то мне удастся выпить кофе. И пока я отдыхаю, приходя в себя, в голову снова приходят мысли об отце. Я уже потеряла счет времени с момента, когда мне сообщили о его пропаже в серой зоне. Неужели так трудно просто взять несколько машин, поехать на место и забрать раненых? Что в этом такого невероятно сложного? Если у них нет грузовиков, пусть отправятся на танке, в конце концов. Да хоть на вертолете.
Не выдерживая напряжения, звоню помощнику отца. Он довольно сухим формальным голосом отвечает, что к месту падения вертолета направлена спасательная группа. Больше никакой информации пока нет. Извиняется и, сославшись на занятость, отключается. Я в растерянности смотрю на телефон. Кому бы еще позвонить? На ум приходит только один человек, который в нашей клинике связан с армейским ведомством – это главврач Печерская. У нее муж недавно стал контр-адмиралом и перевёлся служить в штаб Балтийского флота.
Ну будет ли уместным попросить Эллину Родионовну о помощи?