Часть 12. Глава 3
Бронированный корпус тяжёлой машины, в которой их везли подальше от того страшного места, где осталась вся группа Кедра, дёргало и швыряло, будто под гусеницами был не грунт, а россыпь битого кирпича вперемешку с ямами. Подвеска давно сдалась под натиском того, что здесь называлось дорогой, и каждый удар о грунт передавался в тело тупым, распирающим толчком, от которого не вскрикивают, а только стискивают зубы и ждут следующего.
Бушмарин упёрся плечом в холодную сталь борта и безуспешно пробовал разжать мышцы, которые за эти часы превратились в плотные, болезненные узлы. Бесполезно – тело давно перестало слушаться сознательных команд и жило по собственному, сугубо механическому распорядку. Рядом Кедр спал, свесив голову на грудь. По его щеке шла бурая полоса засохшей крови, перемешанной с грязью, но лицо выражало отстранённый покой.
Лавра Анатольевича тоже тянуло вниз. Веки набрякли, мысли переставали держать форму и оплавлялись, как воск рядом с огнём. Он сопротивлялся, но тело понемногу брало своё – методично, без спешки, с той неотвратимостью, с какой усталость в конечном счёте берёт своё у любого, кто слишком долго держится из на одной только силе воли.
Монотонный рокот двигателя, раскачивание корпуса, тепло, просачивающееся сквозь разогретый металл, – всё складывалось в одно давящее, засасывающее ощущение. Он ещё раз разлепил веки, поймал мутное пятно запотевшего смотрового лючка, за которым не было видно ровным счётом ничего, кроме темноты, – и на этом реальность истончилась, порвалась и схлопнулась, уступив место совершенно другому пространству.
...Первое, что он почувствовал, – ветер. Не тот спёртый сквозняк, которым несёт через щели металлической конструкции, пропитанный запахом солярки и чужого пота, а настоящий, живой, пахнущий речным песком и свежескошенной травой. Прохладный у кожи и тёплый в глубине вдоха. Такой бывает только в июне, только в первой половине дня, когда роса уже сошла, а зной ещё не успел придавить всё живое.
Лавр Анатольевич открыл глаза и на мгновение отказался поверить тому, что видит. Над ним стояло июньское небо такой насыщенной, почти фарфоровой синевы, что он прищурился. Ни единого облачка – только эта плотная, не выцветшая по краям синева до самого окоёма. Перед ним, до самой линии деревьев, расстилалось ровное поле – изумрудное, плотное, с той особенной бархатистостью ухоженного дёрна, которая достигается не природой, а многолетним трудом, – обведённое по краям белоснежными канатами. Вдоль них тянулись трибуны, украшенные лентами и гирляндами из живых цветов, уже чуть увядших на солнце, но от этого не менее нарядных.
Бушмарин опустил взгляд на себя и обнаружил, что стоит не в камуфляже, а в парадном мундире лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка. Тёмно-синий доломан с золотым шнурованием плотно облегал плечи – ни складки, ни зазора. Портной явно был большой мастер. Алые чикчиры были заправлены в лакированные ботфорты с серебряными шпорами, которые при ходьбе давали тихий, чистый звон. На боку висела сабля в богатых ножнах, на голове – кивер с белым султаном, который чуть покачивался в такт ветру, словно отмечая каждый порыв.
Лавр Анатольевич стоял прямо и чувствовал в этом что-то само собой разумеющееся – не торжественное, а органичное, как будто всё остальное было случайным отступлением, а вот это – нормой.
Вокруг гудела праздничная, аристократическая толпа – многоголосая, пёстрая, но организованная в себе самой по каким-то негласным правилам, понятным всем присутствующим без объяснений. Дамы в светлых платьях держали кружевные зонтики и переговаривались, время от времени бросая в его сторону кроткие заинтересованные взгляды. Офицеры разных полков – кирасиры, уланы, драгуны – раскланивались, давая дорогу. В их выверенной учтивости легко угадывалось не столько воспитание, сколько порода. В стороне оркестр играл марш – бравурный, наступательный, с медью. Она, впрочем, не гремела, а именно звучала, и звуки в летнем воздухе сплавлялись с гулом трибун и отрывистым ржанием лошадей в один слитный, плотный шум, заполнявший пространство без остатка.
Бушмарин понял, где находится. Высочайший смотр войск гвардии и конные состязания в Красном Селе, под Санкт-Петербургом. И он, капитан медицинской службы из XXI века, стоял здесь как один из участников офицерских скачек, притом с полным на то основанием, хотя каким именно – этот вопрос сон великодушно оставлял без ответа.
К нему подбежал совсем молоденький, с пунцовыми ушами и ещё не поставленным голосом, который в любой момент грозил сорваться на петуха, юнкер.
– Ваше высокоблагородие! – выпалил он, глотая воздух. – Ваш черёд! Конь подан, извольте пожаловать к стартовой линии!
Лавр Анатольевич кивнул и двинулся следом. Они прошли мимо коновязей, где в ряд стояли десятки скакунов – нетерпеливых, поджарых, с блестящей шерстью и косыми умными глазами. Его ждал вороной жеребец. Мощная, круто взятая грудь, сухие ноги с белыми отметинами, голова с широко раздутыми ноздрями, которые не могли успокоиться и втягивали воздух короткими жадными рывками. Шерсть на солнце отливала синим – не чёрным, а именно синим, как крыло птицы, – и оттенок менялся с каждым шагом, с каждым поворотом головы. Седло и оголовье сверкали серебром, подогнанным так точно, что казалось – всё это выросло на коне само, а не было надето.
Бушмарин взлетел в седло одним движением – без усилия и паузы, как делают те, кто провёл верхом больше часов, чем за столом, играя в преферанс. Принял поводья. Под ним сразу же ожили – перекатились, задышали, отозвались – живые мышцы скакуна; передалось его дыхание, частое и сильное, и биение крови в крупных жилах на шее. Всё остальное – усталость, тревога, ноющая боль в плечах, весь груз последних дней – растаяло без следа, не постепенно, а сразу, как если бы его никогда и не было. Осталось только это: он, конь и поле.
Капитан занял место в ряду. По обе стороны гарцевали офицеры Кавалергардского и Конного полков – верховые с репутацией, с годами турниров за плечами, смотревшие на «гусара» с тем снисходительным любопытством, с каким опытные игроки разглядывают незнакомца за ломберным столом, ещё не зная, кем он окажется. Бушмарин их взглядов не замечал – или замечал, но не считал нужным реагировать. Он провёл ладонью по шее коня, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие жгуты мышц, и сказал негромко, в самое ухо, туда, где шерсть была мягче и теплее:
– Не осрамимся, дружок.
Жеребец коротко, с достоинством всхрапнул и ударил передним копытом о дёрн.
Сигнал. Барьер упал. Всадники вырвались вперёд одновременно, и сразу же трибуны загудели разом, как будто все несколько тысяч зрителей набрали воздух в одну секунду и выдохнули в следующую. В ушах засвистело – ветер, топот, крики слились в сплошной вал звуков, в котором уже нельзя было различить ничего отдельного. Бушмарин лёг к шее коня, почти вжался в неё, убирая лишнее сопротивление воздуху. Он не управлял скакуном в полном смысле – шёл с ним заодно, как идёт вместе с рекой опытный пловец, не борясь с течением, а используя его. Плетень – первое препятствие – вороной перешагнул небрежно, задев верхнюю жердь лишь краем копыта, едва ощутимым касанием. Ров с водой взял мощным, горизонтальным прыжком, – и брызги достались тем, кто шёл следом и был вынужден принять их как данность.
Соперники оставались за спиной один за другим – не сразу, не легко, но неизбежно. Кавалергард на сером жеребце, державшийся поначалу вплотную и, судя по всему, рассчитывавший на этот темп до финиша, начал отставать на третьем препятствии и пустил в ход хлыст – безрезультатно: конь уже выкладывался полностью, и хлыст только злил его, но не прибавлял скорости.
Улан на гнедом потерялся в середине поля. Впереди держался один – офицер Конного полка на крупном, хорошо сложённом рыжем коне с широким, мерным ходом. Он шёл первым, уверенно, не оглядываясь. По нему было заметно: привык быть впереди и не видит причин для беспокойства. Но Бушмарин чувствовал, что его вороной ещё не раскрылся, лишь нащупывает темп, придерживает себя, как певец – свой голос, приберегая силы для верхней ноты. Лавр Анатольевич чуть распустил поводья – совсем немного, – и жеребец понял это немедленно: шаг удлинился, дыхание выровнялось и стало глубже, земля под копытами слилась в серо-зелёную размытую ленту без начала и конца.
Последнее препятствие – бревенчатая стенка, основательная и высокая, сложенная без скидок на участников, – наплывало стремительно. Офицер Конного полка начал осаживать коня заранее, с запасом, выбирая точку отрыва с методичностью опытного технаря. Бушмарин не осадил – он, напротив, послал вороного вперёд, добавив шенкелем. Жеребец взвился, как будто земля на секунду перестала его удерживать.
Было мгновение, когда Лавр Анатольевич не ощущал ни земли под собой, ни скакуна, а только воздух, скорость и что-то похожее на полную свободу от всего, что имеет вес. Затем мягкий, пружинящий удар копыт о грунт уже за стенкой, приземление без потери темпа. Он оглянулся через плечо: соперник ещё только перелетал через неё.
Финишная прямая открылась перед ним пустой и широкой. Трибуны встали разом. Зрители смотрели неотрывно, кто-то в первом ряду что-то кричал, но слов уже не было слышно, только общий, нарастающий шум восхищённых голосов. Бушмарин отпустил поводья окончательно, дал коню полную волю, и вороной ответил на это так, словно только этого и ждал всю скачку: промчался мимо судейского стола стремительно и ровно, без единого сбоя в ритме. Уже за чертой Лавр Анатольевич осадил жеребца и поднял его на дыбы – не для красоты, а потому что конь сам рвался вверх, переполненный тем, что есть у каждого существа, пришедшего первым. Жеребец торжествующе заржал, мотая головой.
– Победитель… – провозгласил распорядитель, и голос его перекрыл шум трибун. – Его высокоблагородие штабс-капитан Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Бушмарин!
Оркестр ударил туш – громко, с медью в полную силу. Лавр Анатольевич спешился, прошёл к трибунам, приветствуя зрителей, и вскоре вся эта толпа потекла вниз, окружая победителя. Бушмарин не успевал отвечать на слова поздравлений, и вскоре зрители вдруг поспешно расступилась, как вода перед носом лодки.
К нему шёл невысокий, узкоплечий офицер в простом полковничьем сюртуке без лишних украшений. Каштановые волосы, высокий лоб, открытое лицо с правильными чертами, серо-голубые глаза, смотревшие спокойно, без позы и усилия. Государь Император.
Бушмарин снял кивер и приветствовал его, щёлкнув каблуками и склонив голову.
– Здравствуйте, Лавр Анатольевич, – прозвучал над ним вежливый голос.
Капитан вытянулся, глядя перед собой. Император подошёл вплотную – ближе, чем Бушмарин ожидал. От него пахло хорошим табаком, выделанной кожей и чем-то лёгким и свежим – кажется, лавандовой водой, хотя в этом Лавр Анатольевич не был уверен.
– Я смотрел скачки с самого начала, – произнёс Государь. В голосе не было ни официальности, ни снисхождения, ни той нарочитой простоты, которая хуже церемонии, – только то, что бывает у людей, привыкших говорить именно то, что думают, потому что иначе не умеют. – Вы показали не просто умение держаться в седле. Вы показали то, что в последнее время редко встретишь даже у тех, для кого конь – рабочий инструмент, а не парадный атрибут. Такая собранность и готовность рисковать в нужный момент – это не выездка, а свойство натуры. Его не ставят, с ним либо рождаются, либо нет.
– Рад стараться, Ваше Императорское Величество! – отчётливо ответил Бушмарин.
Государь коротко улыбнулся и взял у адъютанта серебряный кубок.
– По праву победителя он ваш, – сказал он. – Вы показали, на что способны лучшие представители российского офицерства.
Император протянул кубок. Бушмарин принял его.
– Служите и дальше так же, штабс-капитан, – добавил государь, не отводя взгляда – прямого, без скидок, но и без давления. – Отечество нуждается не в тех, кто умеет говорить о долге складно и к месту, а в тех, кто его несёт – молча, без расчёта на аудиторию.
– Ваше Императорское Величество, – голос Бушмарина чуть дрогнул. – Нет для меня другой меры вещей. Жизнь принадлежит Престолу и России.
Государь кивнул и повернулся к свите. Она сомкнулась вокруг, и он растворился в ней так же естественно, как в реке волна. А Бушмарин остался стоять с кубком в руках и смотрел ему вслед. В груди разливалось что-то редкое – не гордость и не радость в обычном смысле, не то горячее и шумное, что бывает после победы на людях, а нечто более тихое и более прочное.
Ветер шевелил белый султан на кивере, который он так и держал в левой руке. Золотое шитьё доломана ловило солнце и дробило его на мелкие, острые блики. Поле, трибуны, синее небо над головой – всё это казалось не декорацией и не наградой, а просто естественным состоянием мира, единственно возможным...
Земля под ногами дрогнула. Потом ещё. Поле пошло рябью, как водная гладь от брошенного камня – от центра к краям, по кругу, неостановимо. Краски разом потускнели, будто кто-то плавно убрал источник света. Звуки оркестра просели вниз по тону, загустели и превратились в низкий, бессмысленный гул. Фигуры начали терять очертания и таять. Бушмарин сжал пальцы – крепко, до белизны в суставах, но кубка уже не было.
Он открыл глаза.
Полутьма. Запах горячего металла, сгоревшего пороха, машинного масла, сырой земли и чего-то биологически тяжёлого – того, что он давно научился не замечать сознательно, потому что иначе невозможно работать. Гул двигателя стих. Машина стояла.
Бушмарин разлепил губы. Во рту был металлический привкус. Он сглотнул, не улучшив ничего, и повернул голову: Кедр сидел у борта и смотрел на него мутным, но уже осмысленным взглядом. Видимо, тоже вынырнул из сна от внезапной остановки. Водитель бросил через плечо, не оборачиваясь, усталым прокуренным голосом:
– Всё. Прибыли.
Лавр Анатольевич медленно вдохнул спёртый воздух – заставил лёгкие принять его без сопротивления – и начал подниматься. Медленно, с усилием, опираясь на борт. Сон закончился. Впереди было то, что не имело ничего общего с императорскими смотрами и серебряными кубками, – но в чём долг был ничуть не менее настоящим. Может быть, даже более.
Снаружи послышались шаги, потом лязгнул запорный механизм. Тяжёлая дверь десантного отделения с сухим скрипом несмазанных петель пошла в сторону. Внутрь ударило холодом, пахнущим сырой землёй, прелой листвой и ещё чем-то трудно определимым. Вместе с ним вошёл серый свет.
Гусар зажмурился на секунду, давая зрачкам перестроиться с полутьмы на серость, а когда снова открыл глаза, увидел двух санитаров, бегущих к люку со сложенными носилками. Тот, что был выше и с рыжеватой щетиной на скулах, заглянул внутрь. Взгляд его пробежал по Бушмарину, по Кедру, на секунду задержался на раненом.
– Живые? – спросил коротко.
– Так точно, – ответил Бушмарин хрипло, откашлялся и повторил чище: – Рукавишникова первым. Открытый перелом правой голени, подозрение на внутреннее кровотечение. Носилки горизонтально, не кантовать. Голову не запрокидывать.
Санитар кивнул и сделал знак напарнику. Вдвоём они осторожно взялись за носилки и вынесли наружу плавно, без рывков. Бушмарин проследил за ними взглядом до самого люка и только тогда заметил, что там в сером утреннем свете стоят ещё двое – неподвижно, ожидая.