Обер-лейтенант Гессен несколько преувеличивал в докладах свои заслуги по борьбе с терроризмом в доверенном ему районе. На самом деле партизаны тут не бушевали.
После ранения в голову и выписки из госпиталя чувствовал он себя неважно. Руки сильно дрожали, пальцы настолько ослабли, что даже застегивание пуговиц порой давалось с трудом. Он напрягался, чтоб понять речь окружающих, сам говорил плохо, медленно, словно вспоминая слова, сильно заикался.
Он не желал жестокости, но командование требовало работы, ожидало докладов, и они писались исправно. Его радовало рвение подчиненных.
А еще радовало, что район этот, доставшийся ему, сам по себе не привлекал партизан. Однако требовались показатели по отправке рабочих рук, по количеству расстрелянных пособников террористов, по принятым мерам. И его показатели были одними из лучших. Гессен старался.
А с того момента, как занесло местные дикие дороги обильными снегами, вообще омертвелым покоем сковало эти края. Покоем сковало и лейтенанта. Мелкие поручения выполнялись подчиненными, и он даже заскучал. Он откровенно желал конца всего этого хаоса, мечтал скорей оказаться дома, рядом со своей фрау Гессен.
Их штаб находился в районном поселке Новомихайловском. Расположились в двухэтажном клубе. Рядом с клубом в большом доме под черепицей и жил Гессен с ординарцем и охраной. Остальные квартировались в самом клубе и близлежащих домах.
И вот в январе этот покой вдруг нарушился. Диверсии. Совершались они на нескольких проселочных дорогах, одна за другой. Партизаны нападали на отдельные повозки с провиантом и даже на хорошо охраняемые обозы. Разведка докладывала, что действуют партизаны по одной схеме.
Уже усилили охрану, но не помогло. Гессену докладывали о четвертом нападении на реквизиционные подводы. Он злился, отдавал команды. Нужно было искать, но зима затрудняла поиски. Его рьяные подчиненные зверствовали в деревнях, но итог нулевой. Да и рьяных можно было сосчитать по пальцам. Бойцов не хватало, а полицаи из местных трусили.
Вот и сейчас Гессен злился не только на партизан, но и на трусость сопровождающих груз.
Ему докладывали: по пути следования подвод на изгибе дороги происходил взрыв. Ясно – сопровождающие разбегались, прятались, отстреливались не пойми от кого. А потом затихали – ждали перестрелки. Но далее ничего не происходило, тишина страшная и опасливая длилась долго.
Зима трещала морозами, и это отягощало ожидание.
А вот когда охранники начинали возвращаться к повозкам – гремел по пути следования совсем рядом второй взрыв. Беспокоились лошади, иногда переворачивали телеги.
Жить хотят все. Хотели жить и сопровождающие груз. Некоторые просто бросали повозки, уходили пешком лесом, другие пытались груз угнать, но были расстреляны из засады.
Одному полицаю удалось уехать с грузом. Докладывал, что это совсем не похоже на атаку, на нападение партизан – эти как будто берут измором, часами не подпускают к грузу, давят страхом ожидания смерти. Люди не выдерживают столько часов засады на лютом холоде, уходят лесом, даже зная о карающих за утерю груза последствиях.
Конфискованные у местных продукты питания немцев-тыловиков выручали очень. Несколько потерянных повозок не делали погоды, но нарушали общую картину порядка, ощущения, что русская лавина сопротивления остановлена.
Гессен нервничал: неужели невозможно их остановить?
Сводки с фронта радовали, а местные проблемы удручали. Он опять врал, рапортуя в докладах, что меры приняты, виновные наказаны, но прекрасно понимал, что виновников они так и не нашли.
***
Причудливо красив был лес. Крахмально-чистый снег скрипучий по морозу и ноздристый в оттепель. В полном безмолвии стояли разлапистые сосны и ели, в белых полушубках невестились березы и клены.
Тихон по-богатырски тянул впереди сани из тонких стволов. Лизавета шла на лыжах следом. На обоих – белые, сшитые из простыней накидки.
– Стой, Тихонь, – оперлась на тонкие палки Лизавета, тяжело дыша, – Стой. Сил нет.
Они приземлились на сани, на мешки и узлы. Так они делали всегда, не спешили. Куда спешить?
Лизавета достала из саней вещмешок, достала хлеб, сало. Стащила теплые варежки, ловко отрезала по ломтю обоим, протянула Тихоне.
В кои-то веки он не улыбался. Устал, лицо потемнело, тяжело дышал.
– Сейчас приедем и отоспишься. Потерпи уж.
Тихон понимающе кивал, с аппетитом жевал сало с хлебом. При воспоминании о Мане, об Анне улыбка коснулась его губ.
Анна с дочкой и бабка Елисеевна ждали их в избушке.
Они уже сроднились тут. Не одни они такие, уходили люди от войны, прятались в землянках и в дальних деревнях. Вот и Нину с ее братом отослала Лиза в деревню к староверам – там жила ее родня.
Елисеевна долго болела, лежала пластом, но отошла, и теперь была у них первой хозяюшкой. Ловко варила похлебки из "ничего", мастерила домашнюю утварь и теплую одежду, находя пути выживания.
А когда разболелась Манечка, когда горела, кричала и задыхалась. Когда Анна растерялась так, что впала в отчаяние, стала Елисеевна лекаркой. Совала в рот ребенку соленые тряпочки, поила какими-то отварами почек и веток, давала свекольного соку. Потихоньку девочка выздоровела.
Анна рада была им с матерью. Оно и понятно. Бедная напуганная девчонка держалась стойко, но по всему было видно – брала ее оторопь от жизни здесь, от событий, на хрупкие плечи ее свалившихся.
Лизавета хорошо знала эту местность, выросла здесь, к тому ж была местным активистом, заведовала колхозной фермой и без малого не вступила в партию. Лизавета была вдовой, хоть было ей всего сорок три года. Пил ее муж, умер рано. Дочь ее уехала отсюда еще до войны, была замужем, жила на Урале. А двое сыновей ушли на фронт.
Уже через пару дней она сама направилась в деревню. Вернулась с хлебом, семечками и материей. И вскорости появились у них набитые сухим мхом, сеном и листьями матрасы. Одеял не хватало – кутались поначалу фуфайками, а вскоре раздобыли и тулупы, и одеяла. Лизавета оказалась знатным добытчиком.
Лизавета с Тихоней спали на полу, а ее мать и Анна с дитем – на широких скамьях. Правда Маня периодически меняла место сна – любила спать с Елисеевной.
Жить было сложно, но можно. Научились они с Тихоном ловить уток, щипали, варили бульоны. Ловилась хорошо в заводи и рыба.
Лизавета осматривалась недолго. Сразу поняла: сидеть для нее без дела – смерти подобно.
Пару месяцев Лизавета еще протерпела. Жить без информации, без дела, без особых целей она не умела. Да и необходимость пополнять запасы у них была. Деревни голодали, продуктами люди делились неохотно.
И вскоре начал зреть у Лизаветы план – как раздобыть пропитание, а заодно и немцам насолить. Не давали покоя мысли о припрятанной взрывчатке.
Анна каждый раз переживала, когда уходила Лизавета, молилась за дочь Елисеевна, но остановить Лизу было невозможно.
В напарники Лизавета себе взяла Тихона – лучшего напарника в таких делах и не придумаешь. Он безропотно ей подчинялся, внимательно слушал указания, был терпеливым, сильным и выносливым.
И мать еще сказала, что Тихон – значит удачливый. Вот и пусть удача будет на их стороне.
Он охотно учился. Лизавета и сама удивлялась, как быстро он соображал в делах мастеровых.
– Шнур побережем. Сами смастерим, смотри. Жиром нить пропитаем. Главное, чтоб доска под ней сухая была.
Место для встречи с немцами готовили долго. Самое трудное – понять, где пройдет повозка или обоз. Поэтому ошибались, иногда готовились попусту.
Основная их задача была – не замерзнуть. А морозы стояли крепкие. Они готовили себе несколько схронов в снегу возле дороги, чтоб менять место, заготавливали воду и еду в достатке.
Лизавета понимала: перестрелку они проиграют точно. Важно, чтоб их не обнаружили, а повозки, чтоб были у них на виду.
А дальше: взрыв, суматоха, долгое-долгое ожидание, еще взрыв или два. И – не подпускать к повозкам охрану. Лежать приходилось долго, иногда почти сутки. Но лежали они, в отличии от немцев и полицаев, не на снегу, а на подготовленных ветках, лапнике, вязаных Елисеевной половиках, в тулупах и валенках. Готовилась Лизавета основательно.
Иногда полицаи кричали им, пытались вступить в переговоры. Лизавета сжимала кулаки: знали б они, что воюют с бабой и немым слабоумным парнем, не церемонились бы. Она удивлялась трусости охраны и выносливости Тихона.
По звенящей тишине леса нужно было почувствовать, что все ушли, что они с Тихоном одни, и тогда можно безопасно подобраться к повозкам. Как правило – ночью.
Скарб перегружали они на самодельные сани, увозили окольными путями. А непрекращающиеся снегопады засыпали их следы.
Лизавета мстила. За сыновей, за односельчан, за унижение и слезы своей матери. Мстила и за Анну, и за преданного ей, рискующего собой Тихоню.
Вскоре у них уже было несколько ружьев с патронами и автомат.
– Тихонь, а ведь ты Аню любишь. Да? – после опасного дела хотелось Лизавете говорить о чем-то мирном и хорошем, – Лю-убишь. Видно ведь.
Тихон ответить не мог, но перестал жевать, отвернулся, наклонил голову сильно на бок. В такие минуты заметно было, что он больной.
– И правильно. Хорошая девушка, как такую не полюбить? Ты не стесняйся: любишь и люби себе на здоровье. Ей ведь тоже приятно. А сегодня мы молодцы. Долгонько, правда ... Но все равно молодцы. Замерз?
Он мотал головой отрицательно.
– Ну, пошли, Тихонь. Путь у нас еще дальний.
***