Усталая, измученная старушка Марфа Елисеевна ковыляла за своими. Она пряталась за деревца, хоть понимала, что видят ее полицаи и немцы. Но, когда оглядывались они, пряталась.
У деревни толкнул ее полицай в грудь прикладом, ушиб больно – гнал прочь. Она упала, но поднялась и побрела за ними всё равно. Полицай кричал, целился из ружья в нее, но она лишь скукоживалась и закрывала глаза. В конце концов полицай плюнул: хочешь, так иди.
Там, среди тех пятерых, кого гнали два немца и двое полицаев, была ее дочь Лизавета и внучка от сына Нина.
Как не идти?
Елисеевна дышала с хрипотцой, старалась не кашлять, ковыляла следом. Губы ее сухие шептали молитву. Лизавета оглядывалась, потихоньку махала матери рукой, мол, уходи, но Елисеевна не отставала, боялась отстать.
Указали на этих пятерых деревенские – мол, активисты колхозные, подбивают против новой власти, даже готовят диверсию и имеют связь с партизанами.
Полицаев бабка Елисеевна не боялась. А вот один из немцев – эсэсовец с недельной щетиной, внушал особый страх. Знали уж его деревенские – если приезжал он, жди беды.
Оккупационные порядки у них и в окрестных деревнях были страшными.
Нашли чью-то книжицу красноармейскую у Дуси Лазутиной в доме. Так этот гад прострелил ей ногу. Она кричала, истекала кроватью, рвалась к ней дочка- подросток – пронзительно кричала матери на всю деревню, но он никого к женщине не подпускал.
Оцепеневшие люди стояли в стороне и смотрели на нее, свою родную бабу, лежащую в луже крови.
Умерла Дуся на виду у всей деревни. Он так и не дал никому подойти.
Жаловались люди потом приехавшему немецкому начальству, кричал на того при всех немец с блестящими пуговицами.
А теперь... Теперь было понятно даже Елисеевне – мстит гад. Только убивать повел дальше, чтоб не как в раз прошлый. И кого? Две бабы, два старика и дитя – внучке ее всего-то семнадцать годков.
Вот и брела Елисеевна следом, чтоб в ноги кинуться. Молилась и просила, что б ее лучше убили, а не их. Или уж вместе с ними пусть убивают. Все равно уж ...
И вот полицаи и немцы переговорили о чем-то и свернули за рощицу. Там вручили плененным две лопаты, заставили копать землю. Стало ясно все – себе могилы роют несчастные.
Елисеевна близко не подходила, спустилась на колени у рощи под березою и начала бить поклоны. Она раздражала полицаев и немцев, но не трогали пока – не хотелось нагнетать ситуацию.
А материнское сердце рвалось на части, горело в груди, горе доводило до помрачения рассудка.
И тут Елисеевна оглянулась – за ее спиной в перелеске мелькнул человек. Она подняла глаза на полицаев, но от напряжения и горя уж и глаза ее полуослепли. Видать, один из них ходит по лесу. Начала она молиться громче, прося Бога о милости.
Лизавета посматривала на мать. Сейчас уж и не страшно ей было расстаться с жизнью, сейчас до щемящей боли в груди жаль было ее – старую свою несчастную мать. Белый платок той сбился на плечи, превозносила мать свою молитву о близких Богу, клонилась к земле.
Лизавета посмотрела вокруг. И лес осенний тот же, и небо голубое нынче. Лизавета глянула на облака, видать скоро и им пятерым туда возносится.
Взяла лопату у деда Кирилла.
– Отдохни, дед.
– Топеря все отдохнем, –тихо вздохнул дед.
Лизавета всадила лопату в землю, как вдруг коленки подогнулись от неожиданного хлопка. "Не докопали же!" – мелькнула мысль. И вдруг услышала голос матери!
– Бегайте! Бегайте!
Загремели ещё выстрелы, попадали, попрятались в рощу полицаи и немцы, загремели ещё выстрелы.
Упала и Лиза.
– Нинка, ложись! – крикнула.
А перестрелка продолжалась. Уж Лиза ничего не видела, пуля просвистела где-то рядом, но она на карачках ползла к деревьям, краем глаза видела, что племянница Нина опередила ее.
А мать? Мать-то где?
В лесу встала она в полный рост и тут увидела его – прижавшись спиной к толстому стволу березы стоял молодой мужик, он как-то совсем спокойно перезаряжал ружье.
Огляделась. Он что один? Лизавета рванула вглубь леса, дальше.
– Мама! Мама! – кричала.
И тут увидела белый платок. Мать заползла в чащу. Лизавета рванула к ней.
– Лизка, ноги...
– Что? Задело?
– Бегай, родная! Бегай! Не задело. Тока ноги не идут, – махала Елисеевна, оглядываясь на стрельбу.
– А ну-ка! – сильная Лизавета подхватила мать, подняла.
Та ойкнула – в груди страшная боль, она обмякла.
– Бегай сама, – опять шептала, но Лиза уже тащила ее дальше в лес. От стрельбы, от своей деревни. Дальше от гнетущей смерти.
Догнала их Нина, подхватила бабку тоже.
– Нинка, в Нефедово мы пойдем, к Зинке, а ты бегай к нашим, пущай уходят все до единого. Гришку найди, забери. Теперь постреляют всю деревню, нельзя им оставаться. Вы б к бабке в лес подались. Они там далёко, можа и не найдут. Осторожнее будь. Ступай..., – задыхалась Лизавета.
А в голове звучало: спаслись! Спаслись!
А Елисеевна начала плакать, просить дочь ее тут бросить. Но дочь, тяжело дыша, тащила ее дальше.
***
До Нефёдова, с передышками, с остановками, но все же Елисеевна уж брела сама, держась за дочь. Потихоньку ноги отошли.
Они шли больше лесом, озирались, беспокоились за Нину и своих.
А в Нефёдове знакомая Зинаида разрыдалась, бросилась в ноги после рассказа их, просила, чтоб уходили. Найдут у нее – постреляют и ее, и мать, и четверых детей.
– Ладно, Зин. Не реви. Дай ночь переспать, а завтра уйдем, – понимала Лизавета – боится Зина.
И куда теперь идти? Везде уж немцы да полицаи. К партизанам бы...
Но места их были тихими. Не проходили тут бои, не было на дорогах подбитой техники, ни нашей, ни немецкой. А партизаны орудовали где-то ближе к железке, на больших дорогах и близ сел, где базировались немцы. Не знала Лиза, куда им податься. Хоть в лесу землянку рой.
Ночью, ясно, не спалось. За окном задувал осенний ветер, гудел в крыше с переливами. Вот-вот и снега наметет.
Надо же, уж простилась Лизавета с жизнью, а вот живёт. И теперь надо думать, как быть дальше. В голову лезли всякие решения, но ни одно не было безопасным. Передвигаться по дорогам нынче нельзя, да и не выдержит мать пути дальнего.
И тут, за звуком ветра, услышала она лёгкий стук в окно.
Белая рубаха Зинаиды скользнула к окну, зажглась лампадка.
– Хто это? Господи, хто?
Встала и Лизавета. Дверь Зинаида открыла, зашептала.
– Уходите, уходите! Полицаи у нас.
Через плечо ее выглянула и Лиза. Темноволосый, гладкокожий парень стоял за дверью, показывал что-то рукой.
И тут Лиза его узнала. Спаситель их! Отодвинула Зину и затянула парня в хату.
– Ты чего! Чего! – ругалась Зинаида.
– Там быстрей увидят, – ответила Лиза, а потом спросила парня, – Это ж ты в лесу нас спас, да?
Парень нахмурился, а потом вдруг неожиданно широко улыбнулся и кивнул.
– Живой, значит. Слава тебе, Господи! А ты от партизан чё ли?
Но парень улыбался и молчал. Он опять что-то показывал пальцами, как будто сыпал.
– Постреляют нас теперь! Постреляют! – подвывала Зина.
– Ты не ранетый? Нет? От партизан, говорю?
Он странно сжимал рот, пожимал плечами. Не хочет говорить? Или...
– Божий человек, – за спиной Лизы произнесла мать, – Ангел он нам посланный, неуж не вишь – Божий он человек. Не говорит он.
Но Лиза была уверена: перед ней партизан.
– Зин, собери чего. Да накорми его. Мы с ним пойдем.
И Зина засуетилась – и накормит, и соберёт, только б ушли...
Только гость все сыпал пальцами, пока не поняли – соли просит. Соли ему в мешочек отсыпали.
Ещё не рассвело, а они уж вышли. Дорогу посыпала снежная крупа.
Вел их немой шустро, волочил бабку Елисеевну чуть ли не на себе. А Лизавета была уверена – идут к партизанам.
***
В эту ночь выпал снег. Скованный морозом лес дышал вокруг.
Из густого ельника к болотине короткими скачками выбежал одинокий волк. Он замер на месте, жадно втягивая в себя запахи человеческого жилья.
Он вслушивался в тишину ночи, еле заметно водя ушами, в глазах горели огни. Он давно ничего не ел, и от непонятной слабости сейчас присел на задние лапы и дико надсадно завыл.
Никто ему не откликнулся в студеном лесу. Вскоре он в несколько прыжков пересек завалы набросанных веток и оказался на вытоптанной площадке. Он застыл, не решаясь идти к жилищу, пахнувшему дымом.
Леденящий холод разбудил Аню. Волки! По спине пробежали мурашки. Ружье! Она прислушалась, зажгла лучину, нашла карабин. Как из него стреляют, она узнала лишь недавно. Тишка что-то показывал ей. Да и в школе мальчишки рассказывали.
Волки... Неужели волки заберутся сюда?
Да. Высота площадки не столь большая, чтоб волк не смог просто запрыгнуть.
Они боятся огня и ...и выстрелов тоже боятся. Это Аня знала точно. Переломила карабин, вставила патрон.
Она прислушалась. Кто-то ходил рядом со срубом. Нет, надо пугать их, иначе...
Аня потихоньку открыла дверь – на площадке никого. Она шагнула туда, держа перед собой карабин.
Снег делал пространство светлее, и Анна сразу увидела его.
Волк! Он стоял, как вкопанный с приподнятой передней лапой. Это был старый, матерый зверь, в темноте горели его глаза.
Стрелять? Она растерялась. Волк стоял, как статуя, и не похоже было, что собирается напасть. Скорее в глазах его мерцала боль, чем злость. Так и стояли они напротив друг друга минуты две.
А потом он шагнул назад. Шаг, два... Волк знал вкус дроби, испытать уже довелось. Мелькнул и исчез за сухими завалами.
У Анны задрожали руки, прехватило дыхание. Только сейчас пришел настоящий страх. Она зашла в дом, прикрыла дверь, и упала на скамью. Потом быстро встала, растопила печь ...
Да, она одна с ребенком в диком лесу.
Вчера она видела лисицу – та охотилась за утками на пруду. Не испугалась, подумала о том, что и им бы с Тишкой надо поймать уточку. Она все еще не могла поверить, что Тихон не вернется. Вчера Тихон не вернулся. Не вернулся и ночью.
Больше она не уснула. Рассвело. В избушке пахло прелыми травами. В котелке на печке парила уха.
А душа болела. Как она одна будет этой ночью? А если волк вернется со стаей? В сущности, она – совсем девчонка. Ей было просто страшно.
Как же нужен был ей сейчас Тихон! Как нужен!
Вот только время сейчас не для таких, как он. Она уж успела хорошо его узнать. Не спастись ему, доверчивый он, открытый, добрый. А доброта нынче стала опасной слабостью, наступило время полулюдей.
И сейчас думала она не о своем спасении, и даже не о спасении дочки – все мысли были о нем. Какая-то похожая на материнскую боль давила грудь – до того волновалась она за Тишку.
Где он? Ночью выпал снег, а он – почти разутый. И представляла она Тишку замерзающего в лесу, заплутавшего и несчастного. Не было б дочки, пустилась бы на поиски.
– Где ж наш Тишка? – спрашивала она Манечку, а та смотрела на дверь и разводила ручками.
Аня представляла, где они сейчас находятся. Поняла местность по реке. Уже решила, что пойдет в деревню, если не вернется Тихон. Что там сейчас? Не прошлись ли немцы так, как по Прошину – огнем. Может уж и нету их деревни?
Она думала и думала. О своих, о Ване, о том, какими счастливыми были они до войны. Вспоминала, какими глазами смотрел на нее до войны Тишка. Да, он и раньше смотрел на нее так, как смотрит сейчас – с обожанием. Понимает ли что он в делах любовных? Вряд ли... Любит он ее как-то по-другому, а вот как...
Эх, Тишка, Тишка! Только вернись!
***
Ветви, хвою, зеленые лапы, от холода острые и хрупкие – все покрыл белый иней.
Немой привел их к схорону, начал растаскивать ветки.
Лизавета устала, она усадила мать на бревно, бросила мешок прямо на хвою рядом, села сама. Они валились с ног. По дороге Лизавета уже поняла, что ведет немой их не к партизанам. Задавала вопросы, он кивал и мотал головой.
– Так куда ж ты ведешь нас? В дом какой что ли?
Он кивал радостно. Лизавете идти было некуда, оттого решила дойти с ним до конца.
– Что это? – смотрела она на мешки, – Ого! Замерзнет ведь картошка-то! Мам, да тут схрон у него.
Лизавета подошла, помогла ему разгребать ветки.
– А это что? – дошли до ящиков, открыли.
Немой показывал жестами, что моет руки, трет тело. А Лизавета приходила в неописуемый ужас.
– Божечки! Дуралей ты, дуралей! Нет! Нет! Не мыло это!
В ящике, заполняя его снизу доверху, лежали аккуратные бруски взрывчатки, упакованные в бумагу.
– Это взрывчатка. Понимаешь? Паф..., – изображала она взрыв.
Он и без "паф" всё понял. Слово "взрывчатка" он знал. С удивлением переводил глаза с женщины на ящик.
– Ты это тут оставь. А остальное-то куда? А?
Немой махнул рукой куда-то в сторону леса. Лизавета только вздохнула. Взвалил немой мешок себе на плече, навьюжилась и она тюками – направились дальше. Взяли только часть, остальное оставили тут.
– Лиз, помру ведь... Куды мы? – плелась за ними мать.
– Не знаю, мам. Но куда-то ж он нас ведет. А я, почему-то, ему верю, – Лиза сбросила тюки на землю, – оглянулась на мать, – Ты ж сама сказала: ангел он наш спаситель.
И когда уж поползли перед глазами серые круги от усталости, вышли они наконец, к болотистому пруду и увидели черную избушку, как будто подвешенную на деревьях.
Казалось, выйдет сейчас оттуда сама Баба Яга.
Однако навстречу им бежала красивая взволнованная девушка. Она стащила с плеч Тихона мешок и бросилась ему на шею.
– Тишка! Тишка! Куда ты пропал?
– Тихоня, значит, – Елисеевна подошла сзади к Лизавете, – Оно и есть – Тихоня, – покачнулась, – Ох! – она повалилась на землю.
***
Мои публикации: понедельник, среда, пятница ...
Подписывайтесь на канал Рассеянный хореограф, чтоб не потерять эту историю.