Дима. Кот Борис и другие свидетели
Дима тоже не спал.
Город за окном давно погас, превратившись в россыпь редких желтых окон — чужих, ничего не значащих, как звезды, до которых невозможно дотянуться. А он сидел на кухне, поджав под себя одну ногу, и пил ромашковый чай. Кружка была старой, с отбитым краем, и Марк неизменно называл этот напиток «чаем для бабушек с депрессией». Дима давно перестал спорить. Во-первых, потому что Марк был прав. Во-вторых, потому что спорить с собственным отражением — занятие еще более безнадежное, чем разговаривать с котом.
Борис сидел на холодильнике. С высоты своего кошачьего величия он взирал на кухню с тем выражением, с каким палач смотрит на осужденного: без злобы, без жалости, просто констатируя факт неизбежного конца. Кот делал вид, что Димы не существует. Вообще. Как будто человек на табурете был не более чем помехой на пути солнечного зайчика.
— Борис, — сказал Дима в тишину. Голос прозвучал хрипло — от чая, от бессонницы, от того, что не с кем было говорить вслух. — Ты меня слышишь?
Кот моргнул.
Это могло означать всё что угодно. От «да, конечно, я здесь, я всегда здесь, просто ты меня не достоин» до «отстань, я сплю с открытыми глазами, это кошачья суперсила». Борис не уточнял. Борис был принципиальным котом.
— Сегодня я видел девушку, — продолжил Дима. Он говорил тихо, почти доверительно, будто исповедовался перед сном. — У фонтана. Она смотрела в лужи. Как я.
Борис зевнул. Широко, с демонстрацией всех зубов. Это был зевок, означающий: «Ты рассказываешь мне о своих ничтожных человеческих проблемах в час ночи? Серьезно?»
— Марк говорит, что у неё тоже есть отражение, — добавил Дима, не глядя в сторону прихожей, где в зеркале наверняка уже материализовался его вечный спутник. — Другое. Как у меня.
Кот спрыгнул с холодильника. Приземлился бесшумно, как тень, как воспоминание о самом себе. Прошествовал к миске — вальяжно, с чувством собственного достоинства, которое не купишь ни за какие деньги. И демонстративно понюхал пустую тарелку.
Нос дернулся. Усы дрогнули. Взгляд, брошенный на Диму, говорил яснее любых слов: «Ты, конечно, можешь продолжать ныть, но я тут с голоду подыхаю, и это, знаешь ли, важнее твоих луж и девушек».
Дима вздохнул. Понял намек. Встал, достал из шкафа пачку корма, насыпал в миску. Борис приступил к трапезе с той сосредоточенностью, с какой хирург делает сложную операцию. И ни разу не взглянул на хозяина.
— Ты мог бы меня поддержать, — сказал Дима, садясь обратно. — Хотя бы мяукнуть. Просто чтобы я знал, что я не один.
Борис мяукнул.
Фальшиво. Коротко. С таким выражением, будто делал невыносимое одолжение. «Мяу. Доволен? Теперь отвали. Я ем».
— Спасибо, — вздохнул Дима. И отпил еще глоток остывшего чая.
Из прихожей, из глубины старого зеркала в поцарапанной раме, донесся голос Марка. Спокойный. Насмешливый. С той интонацией, от которой хотелось то ли засмеяться, то ли запустить в зеркало тапком.
— Ты разговариваешь с котом, — констатировал Марк. — Который тебя ненавидит. Который променяет тебя на пачку корма и даже не оглянется. А со мной — не разговариваешь. Почему?
— Потому что ты — ненастоящий, — буркнул Дима в кружку.
— А Борис — настоящий? — Марк не повышал голоса. Он вообще никогда не повышал. Это было страшнее крика. — Он тебя кормит? Он платит за квартиру? Он выслушивает твои сопли про девушку у фонтана? Нет. Он просто жрёт твой корм и писает в лоток. Я хотя бы даю советы. Бесплатно. Круглосуточно. Без выходных.
— Твои советы — «подойди и познакомься». — Дима поставил кружку на стол с глухим стуком. — Это не совет. Это приказ. Это как сказать человеку без ног: «Да ты просто встань и иди».
— А что ты хочешь? — В голосе Марка прорезалась усталость. Такая глубокая, будто он тащил Диму на себе много лет. — Пошаговую инструкцию? «Шаг первый: встать с лавки. Шаг второй: сделать три шага влево. Шаг третий: открыть рот и сказать “привет”». Это не инструкция, Дим. Это называется «быть человеком». Этому не учат в школе. Этому учит жизнь. Но для этого нужно, чтобы у тебя была жизнь.
Дима поднялся. Подошел к раковине, поставил кружку. В отражении на нержавеющей стали — мутном, искаженном, как сон, который пытаешься вспомнить утром — мелькнуло лицо Марка. Острые скулы. Пристальный взгляд. Та усмешка, которая одновременно ранит и лечит.
— Ты боишься, — сказал Марк. Не вопрос. Констатация. — Не её. Себя. Ты боишься, что если подойдешь, она посмотрит на тебя и увидит… меня.
Дима замер. Рука застыла над краном.
— Да, — выдохнул он. Слово весило тонну.
— А что в этом страшного? — Марк склонил голову набок, как птица, разглядывающая червяка.
— Ты — не я. — Дима поднял глаза. Встретился взглядом с отражением. — Ты — тот, кем я мог бы стать, если бы не боялся. Если бы умел. Если бы смел. Ты — моя лучшая версия. Или худшая. Я не знаю. Но ты — не я.
Марк вдруг стал серьёзным. Совсем. Без тени обычной насмешки. Он шагнул ближе к краю зеркала — так близко, что Дима видел каждую морщинку у его глаз. Каждую веснушку, такую же, как у него самого.
— Дим, — сказал Марк. Тихим, почти грустным голосом. Тем голосом, который не использует для шуток. — Я — это ты. Не «мог бы стать». Не «когда-нибудь, в другой жизни». Я — это то, что уже есть внутри тебя. Просто ты не хочешь этого видеть. Ты не боишься меня. Ты боишься, что я понравлюсь другим больше, чем ты. Что настоящий ты — скучный, тихий, в толстых очках — никому не нужен. А я — громкий, дерзкий, живой — мог бы… И тебе обидно. Даже самому себе ты проигрываешь.
Дима замолчал.
Тишина на кухне стала такой плотной, что можно было резать ножом. Борис доел корм, вылизал миску до блеска и теперь сидел на подоконнике, гипнотизируя ночную улицу. За стеной никто не ссорился. В доме было тихо. Так тихо, что слышно было, как в трубах перекатывается вода — как кровь по венам старого дома.
— Завтра, — сказал наконец Дима. — Я пойду в парк. В то же время. И если она придёт…
— Она придёт, — перебил Марк без тени сомнения.
— …я попробую. — Дима сглотнул. — Хотя бы «привет». Хотя бы посмотреть в её сторону. Не в телефон. Не в лужу. А на неё.
— Это всё, о чём я прошу, — ответил Марк.
И улыбнулся.
Впервые — без насмешки. Без колкости. Без той защитной иронии, которая всегда стояла между ними как стекло. Марк улыбнулся просто — как старший брат, как друг, как тот, кто знает, что младший всё равно облажается, запнется, скажет не то и покраснеет до ушей. Но который гордится тем, что он хотя бы попытался.
Дима вышел из кухни, погасил свет. Лег на диван — слишком маленький для двоих, слишком большой для одного. Накрылся старым пледом, который помнил еще ту квартиру, ту жизнь, того Диму, который не разговаривал с зеркалами.
Борис запрыгнул ему на ноги.
Не из любви. Конечно, нет. Борис не знал слова «любовь» в человеческом смысле. Он запрыгнул из-за тепла — потому что диван стоял у батареи, а батарея грела неравномерно. Но Дима всё равно погладил кота. Осторожно, между ушами, где Борис терпел.
Кот не укусил.
Не зашипел. Не царапнул.
Просто прикрыл глаза и заурчал — еле слышно, будто нехотя, будто делал очередное одолжение.
Это был знак.
Дима лежал в темноте и смотрел в потолок. В голове крутились обрывки кода, лицо девушки, её рыжее пальто, лужа с двумя отражениями. И этот странный, пугающий, щемящий страх, который похож на надежду.
— Завтра, — прошептал Дима в темноту. Одними губами.
— Завтра, — ответил Марк. Из выключенного телевизора, из черного экрана, в котором отражалась вся комната — диван, кот, человек.
И Диме показалось, что голос Марка прозвучал мягче, чем обычно. Теплее. Почти как его собственный.
Он закрыл глаза и подумал: «А вдруг завтра и правда что-то изменится?»
Борис вздохнул во сне. Марк замолчал до утра.
А город за окном всё так же горел редкими желтыми окнами — чужими, ничего не значащими, похожими на звезды. Но одной звездой, кажется, стало больше.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Поддержать автора можно тут https://dzen.ru/lifeandmistic?donate=true
начало тут
продолжение будет тут