Аня. Правило трёх касаний
Аня проснулась от того, что кто-то настойчиво водил холодным пальцем вдоль её позвоночника.
Палец был ледяным — таким ледяным, какими бывают только пальцы тех, у кого нет собственного кровотока. Уверенным. И совершенно не принадлежал человеку, который мог находиться в её спальне в семь утра во вторник. Ни один живой человек не стал бы так бесцеремонно будить женщину, которая вчера легла в час ночи после трёх часов апатичного листания ленты новостей, где ничего не менялось, кроме даты.
— Ты чего? — пробормотала она, не открывая глаз. Голос был хриплым — то ли со сна, то ли от осенней простуды, которая уже неделю ходила вокруг да около, но никак не решалась зайти внутрь.
— Подъём, соня. У тебя собеседование.
Голос звучал из противоположного конца комнаты. Не с кровати, не с порога, не с кухни, где обычно возился чайник. Из зеркала.
Аня открыла глаза.
В старом зеркале в полный рост — том самом, которое она привезла из маминой квартиры пять лет назад и которое ненавидела всем сердцем, но выбросить не решалась, потому что мама сказала «это антиквариат, дура, такие вещи не выкидывают», — стояла девушка.
Та же, что и Аня. Русые волосы, спутанные после сна, но на отражении они лежали идеально — как будто их укладывали щёткой полчаса. Серые глаза, но в них горел тот огонь, который в Аниных глазах погас ещё в прошлом году, где-то между увольнением и расставанием. Родинка над губой — та самая, которую Аня ненавидела, потому что бывший сказал, что это «некрасиво», а вывести нельзя.
Но улыбалась она иначе.
У Ани улыбка была вежливой, прижатой к телу, как сумочка в метро в час пик: компактная, безопасная, чтобы никто не задел. У этой — насмешливой, широкой, с лёгким наклоном головы вправо. Улыбкой человека, который знает про тебя всё — каждую тайну, каждый страх, каждую глупую мысль, которая приходила тебе в голову в три часа ночи, — и готов использовать это знание. Не во вред. Просто потому что может.
— Доброе утро, Анечка, — сказало отражение. Голос был тем же, что у Ани, но на полтона выше — и в нём звучала та интонация, с которой старшая сестра будит младшую в первый день каникул: вроде бы заботливо, но с явным удовольствием от чужого страдания.
— Я же просила не называть меня Анечкой. — Аня села на кровати, натянула одеяло до подбородка. Не от стыда — пижама была вполне приличной, — а от желания поставить хоть какую-то границу.
— А я просила не спать на животе, — парировало отражение, и улыбка его стала шире. — Храпишь как трактор. Старый. Белорусский. Мы обе не идеальны.
Отражение звали Алисой.
Алиса появилась три года назад. Сначала она просто копировала движения Ани, но с задержкой — полсекунды, секунда, иногда две. Как будто насмехалась.
Как будто говорила:
«Смотри, какая ты медленная. Смотри, какая ты неуклюжая. А я — твоя улучшенная версия, просто чуть-чуть, но лучше».
Потом она начала комментировать.
«Ты правда собираешься это надеть?»
«Он тебе не перезвонит, брось»
«Этот соус просрочен на три дня, у тебя что, нет обоняния?».
Сначала Аня думала, что сходит с ума. Читала форумы, смотрела видео про шизофрению, даже записалась к психиатру — но не пошла, застряла в дверях, потому что в стеклянной двери клиники увидела Алису, которая сказала: «Ты серьёзно? Ты будешь платить этому клоуну, чтобы он вкачал в тебя нейролептики? Тогда я замолчу. Навсегда. Ты этого хочешь?»
Аня тогда развернулась и ушла. Не потому, что испугалась. А потому, что поняла: она не хочет, чтобы Алиса замолчала. Даже навсегда. Даже ради покоя.
А прошлой зимой, когда Аня плакала в ванной после того, как бывший сказал ей «ты слишком сложная, мне нужна простая», Алиса протянула руку сквозь стекло и похлопала её по плечу.
Аня тогда заорала так, что пришёл сосед снизу. Сказал, что у него люстра ходуном ходит, и что если она будет так орать, он вызовет полицию. Аня извинилась. Закрыла дверь. Вернулась в ванную.
Алиса всё ещё была там. Улыбалась. Но улыбка была другой — не насмешливой, а почти грустной.
— Ну что, — сказала Алиса. — Поплакали? Теперь вытри сопли и пошли пить чай. Я заварю.
Она не умела заваривать чай. Она была отражением. Но Аня почему-то стало легче.
С того дня они стали сожителями. Аня научилась различать, где её собственные мысли, а где голос Алисы. Это было похоже на радиопомехи: иногда Алиса звучала отчетливо — громко, ясно, с хрустальной дикцией, — иногда шептала на фоне, как радио, которое включено в соседней комнате, и ты не можешь разобрать слов, но знаешь, что они там есть. Но никогда — никогда — Алиса не замолкала полностью.
Даже во сне. Аня просыпалась от того, что Алиса комментировала её сновидения.
«Интересный сюжет, — говорила она, когда Аня видела кошмар. — Но финал предсказуемый. Ты всегда убегаешь. Научилась бы уже драться».
Или:
«О, этот сон про школу. Классика. Ты голая, а все одеты. Фрейд бы одобрил».
Аня привыкла. Как привыкают к шуму поездов, если живёшь рядом с вокзалом. Сначала бесит, потом не замечаешь, потом начинаешь скучать, если тихо.
— Так, план на сегодня, — сказала Алиса, пока Аня натягивала джинсы. Джинсы были старыми, любимыми, с дыркой на колене, которую Аня зашивала уже три раза, потому что не могла найти таких же удобных. — Ты идешь на собеседование. Там сидит толстый менеджер с бородкой, которая не растет на щеках — знаешь, такие бородки, как будто козёл решил прикинуться человеком. Он задаёт тупые вопросы. Ты мило улыбаешься. Он говорит: «Мы вам перезвоним». И не перезванивает. Потом ты идешь домой, ешь гречку и плачешь. Вариация на тему обычного вторника.
— Оптимистка. — Аня натянула джинсы выше, застегнула пуговицу.
— Реалистка. — Алиса скрестила руки на груди. В зеркале её поза выглядела идеальной — прямая спина, подбородок вперед, взгляд острый. — Я тебя знаю три года. За это время ты сменила четыре работы, двух парней и одну причёску. Причёска была ошибкой.
— Чёлка была милой. — Аня встала перед зеркалом, критически оглядывая себя. В отражении Алиса смотрела на неё с лёгким презрением — тем самым, которое бывает у людей, которые видели тебя в худшие моменты и не могут притворяться, что всё в порядке.
— Чёлка была криминалом, — отрезала Алиса. — Ты выглядела как героиня дорамы, у которой через пять минут умрет мама. Ни один работодатель не хочет нанимать человека, у которого через пять минут умрет мама. Это создает напряженную атмосферу в коллективе.
Аня подошла к зеркалу вплотную. Прижалась носом к стеклу — так близко, что её дыхание запотело поверхность, и Алиса на секунду исчезла за белой пеленой. Потом проступила снова — такая же, но чуть-чуть размытая, как воспоминание.
Стекло между ними было холодным. Таким холодным, что кожа на кончике носа онемела. Но Аня знала: если протянуть руку, Алиса её схватит. Не больно. Почти нежно. Как будто проверяет, настоящая ли ты ещё. Не растворилась ли в серых буднях, не стала ли такой же плоской, как отражение в дешевом пластиковом зеркале.
— Правило трех касаний, — сказала Аня, отступая на шаг. — Сегодня ты не лезешь в мою голову. Я сама.
— Ты никогда не бываешь сама, — вздохнула Алиса. Вздох вышел долгим, как осенний дождь. — Ты бываешь со мной или без меня. Без меня ты впадаешь в ступор на кассе в «Пятерочке», потому что не можешь выбрать между гречкой и рисом. Без меня ты стоишь перед открытым холодильником десять минут, потому что забыла, зачем открыла. Без меня ты — это ты. Но ты без меня — как телефон без карты памяти. Вроде работает, а фоток нет. Согласна?
Аня промолчала. Потому что это было правдой. Самой горькой, самой неудобной правдой, которую она носила в себе, как камень в ботинке: тихо, терпеливо, надеясь, что когда-нибудь рассосется.
Она закончила ванную — умылась, почистила зубы, нанесла тон увлажняющего крема, который Алиса назвала «сметаной для лица» — и надела блузку. Блузку, которую терпеть не могла: слишком официальную, слишком чужую, с этими дурацкими пуговицами из перламутра, которые вечно расстегивались в самый неподходящий момент. Блузку пахло утюгом и чем-то химическим, как новая одежда из дешевого магазина.
— Ты похожа на секретаршу из фильмов девяностых, — прокомментировала Алиса, когда Аня повернулась перед зеркалом.
— Это комплимент?
— Это констатация факта. Но тебе идет. В смысле, идёт роль. Сыграешь прилежную сотрудницу, получишь печеньку.
Аня вышла в прихожую. Там тоже было зеркало — маленькое, в поцарапанной раме, висевшее на уровне лица. Алиса уже сидела в нем, скрестив ноги по-турецки, как на невидимом стуле, и крутила в пальцах невидимую сигарету. Она никогда не курила. Просто любила этот жест — щёлкать пальцами, перебирать что-то, создавать иллюзию занятости.
— Слушай, — сказала Алиса. Голос ее вдруг стал серьёзным. Без привычной насмешки, без колкости. Таким голосом она говорила только по ночам, когда Аня не спала и они вдвоём смотрели в потолок, обсуждая жизнь. — Я без шуток. Ты хороший специалист. Правда. Ты просто забыла, как разговаривать с людьми. Потому что последние полгода разговаривала только со мной.
— Ты — не люди.
— Вот именно. — Алиса подалась вперёд, и её лицо в зеркале увеличилось, заполнило всю раму. — Я лучше. Я никогда не предам, не уйду и не скажу «давай останемся друзьями», когда тебе нужна будет любовь. Но я не считаюсь. Для мира ты одна. Одна Аня, без приставок и комментаторов. И ты должна научиться с этим миром разговаривать. На его языке. По его правилам. Даже если эти правила — идиотские.
— А если не научусь?
— Тогда мы с тобой до старости будем сидеть в этой квартире и обсуждать, кто кого подколол в очереди в поликлинику. — Алиса улыбнулась, но улыбка была грустной. — Звучит весело, но как-то грустно. Как песня Высоцкого на детском утреннике.
Аня посмотрела на себя в зеркало. Настоящая Аня — с мешками под глазами, с нервно закушенной губой, с блузкой, которая висела как на вешалке. И Алиса — ее улучшенная версия, её внутренний голос, её совесть и адвокат в одном лице.
Аня поцеловала зеркало на прощание. Глупая привычка. Но Алиса обижалась, если не целовала. Говорила, что это «негигиенично и странно», но Аня видела, как она улыбается, когда холодное стекло касается губ.
— Удачи, трусиха, — прошептало зеркало уже за ее спиной, когда она открывала дверь. — Я за тебя болею. Потому что больше не за кого.
Аня вышла на улицу.
Был октябрь. Самый октябрь из всех октябрей: серое небо, низкое, как потолок в хрущевке; мелкий дождь, который не льёт, а висит в воздухе, как занавеска из бусинок; температура, при которой непонятно, надевать шапку или нет, и в итоге не надеваешь, а потом жалеешь. Листья шуршали под ногами — мокрые, тяжелые, прилипающие к подошвам, как чужие секреты, которые не хочется нести дальше.
Аня остановилась у лужи. Посмотрела в нее — по привычке, давно въевшейся в плоть. В мутной воде отражалось небо. И больше ничего.
— Ты здесь? — спросила она шёпотом.
Никто не ответил.
Аня вздохнула — то ли с облегчением, то ли с сожалением — и пошла дальше, к автобусной остановке, к собеседованию, к людям, которые не знали, что у неё в голове живет Алиса, и, наверное, не должны были узнать.
Но на полпути, в витрине закрытого магазина, она заметила знакомую фигуру. Алиса стояла за стеклом, прижав ладонь к невидимой поверхности, и улыбалась. Не насмешливо. Подбадривающе.
Аня улыбнулась в ответ. И пошла дальше.
У неё было собеседование. И она была не одна. Даже когда казалось, что одна.
Дима. Тот, кто в глубине
Дима избегал своего отражения. Мир без зеркал был миром, где можно было не встречаться с самим собой.
Он брился вслепую — медленно, с той щемящей осторожностью, с какой сапер перерезает провода. Однажды он порезался так сильно, что пришлось заклеивать щеку пластырем и врать в офисе, будто это кот. Кота звали Борис. Борис действительно пускал в ход когти, но лицо оставлял нетронутым — из принципа.
Дима мыл голову с зажмуренными глазами. В общественных уборных впивался взглядом в кафель. В лифтах отворачивался от полированных стен. Дома он завесил все зеркала простынями — кроме одного, в ванной. От него не было спасения: предусмотрительный арендодатель вкрутил его в стену намертво.
В том зеркале обитал Марк.
— Ты опять не выспался, — произнес Марк, едва Дима щелкнул выключателем. — Мешки под глазами — как у панды, которая прогорела на бамбуковом бизнесе.
— Доброе утро, — буркнул Дима, взбивая пену.
— Доброе? Ты идешь на работу, где тебя не ценят, доделывать проект, который никому не нужен, для заказчика, который даже имени твоего не запомнил. Какое же это доброе?
Дима промолчал.
Марк появился год назад. В день увольнения.
Дима тогда работал в крошечной IT-компании, которая рухнула, потому что директор вбухал все до копейки в криптовалюту под ласковым именем «Лунный Пёс». Вернувшись домой, Дима опустился на пол в прихожей и уставился в зеркало. Ему было двадцать шесть. Ни девушки, ни друзей, ни сбережений. Только кот Борис, взирающий на него с той убийственной брезгливостью, на которую способны лишь кошки и древние боги.
И в зеркале он увидел не себя.
Сначала он решил, что это игра света. Потом — что сходит с ума. Он перечитал горы статей о шизофрении, диссоциативных расстройствах, опухолях мозга — и испугался до липкого пота на спине. Записался к психотерапевту, но на пороге клиники замер: в стеклянной двери мелькнул Марк, бесстрастно обронивший: «Ты серьёзно? Собрался платить этому клоуну, чтобы он объявил тебе, что ты в порядке? Ты не в порядке. Со мной — порядок. И я бесплатно». Дима развернулся и ушел.
— Сегодня у тебя созвон с заказчиком, — продолжал Марк, пока Дима вытирал полотенцем лицо. — Будешь сидеть мышкой под веником и кивать на все правки. «Да, конечно, переделаем». «Нет-нет, не проблема». «Да, я и по ночам работаю, мне не в тягость».
— А что ты предлагаешь?
— Дай мне слово на пять минут. Я выскажу ему всё, что я о нём думаю. Он заплатит аванс и больше никогда не позвонит. Идеальный расклад.
— Мне нужна эта работа.
— Тебе нужна жизнь, а не работа. Ты забыл, как это — дышать. Ты просыпаешься, работаешь, жуешь доширак, засыпаешь. Иногда гладишь кота. Кот тебя ненавидит. Это не жизнь.
Дима нацепил очки — толстую оправу, за которой можно было спрятать глаза, как за забралом, — и вышел из ванной. Марк перекочевал в зеркало прихожей.
— Дим, — сказал Марк, уже тише. — Я не враг. Я — это ты. Тот, кого ты задушил в детстве. Когда ушел отец. Когда одноклассники смеялись над твоими очками. Когда первая любовь выдавила: «Ты слишком скучный». Ты выбрал безопасность. Я выбрал ярость. И теперь я живу здесь.
— В зеркале?
— В тебе. Зеркало — просто дверь.
Дима посмотрел на свое отражение. Марк стоял прямо — плечи развернуты, взгляд как лезвие. Дима всегда сутулился. Марк — никогда.
— Чего ты хочешь? — спросил Дима.
— Чтобы ты перестал быть один.
— У меня есть Борис.
— Борис — кот. Он не в счет.
— А ты в счете?
Марк усмехнулся. В усмешке его было что-то одновременно злое и горькое.
— Я — единственное существо, которое тебя не бросило. Даже когда ты пытался меня выжить — глотал таблетки, запирал зеркала в шкаф, накрывал их тряпками — я остался. Потому что я — это ты. А ты не умеешь уходить. Ты умеешь только ждать.
Дима отвернулся.
— Я сегодня задержусь.
— Ты всегда задерживаешься.
— С тобой приятно поговорить. Как с зубным врачом.
— Я польщен.
Дима вышел из дома. За его спиной, в глубине зеркала, Марк шепнул ему вслед:
— Найди кого-нибудь сегодня. Хотя бы просто посмотри на людей. Пожалуйста.
Дима сделал вид, что не услышал.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Поддержать автора можно тут https://dzen.ru/lifeandmistic?donate=true
продолжение будет тут: