Аня. Кофе с собой
Она пришла в парк за час до назначенного времени.
Час — это шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд, за которые можно передумать тысячу раз. Аня не передумала ни разу, но каждую секунду она сомневалась. Стыдно было признаться даже Алисе, но страх опоздать оказался сильнее страха прийти. Или, наоборот, она боялась, что он уже был и ушёл. Что он посмотрел на пустую лавку, пожал плечами и растворился в городе, как утренний туман. Или что его никогда не существовало — всего лишь галлюцинация, порожденная бессонницей и ромашковым чаем. Или что всё это — от начала и до конца — игра её воспаленного воображения, которое давно уже перестало подчиняться приказам.
— Ты как на свидание собралась, — заметила Алиса. Она сидела в луже у входа в парк — точнее, плавала в ней, как русалка в миниатюре, подперев голову руками. В мутной воде ее отражение выглядело старым, как старая фотография.
— Это не свидание, — отрезала Аня, поправляя воротник пальто. Она надела его специально — рыжее, своё любимое. То, в котором чувствовала себя не Аней-программисткой с темными кругами под глазами, а кем-то другим. Кем-то, кто достоин того, чтобы на неё смотрели.
— А что же?
— Встреча двух одиночеств, — Аня сделала шаг по мокрому асфальту, стараясь не наступать в лужи. — Которая, скорее всего, не состоится.
— Оптимистка.
— Реалистка.
Алиса фыркнула, но спорить не стала. Она исчезла из лужи на секунду и снова появилась — уже на лавке, на которую Аня только что села. Отражение Алисы сидело в отражении Ани, скрестив ноги по-турецки, и жевало воображаемую жвачку.
— Он придёт, — сказала Алиса тоном, не терпящим возражений.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что ему так же одиноко, как тебе. А одинокие люди не опаздывают на встречи с другими одинокими людьми. Они приходят за час. И ждут. Потому что ждать они умеют лучше всех на свете.
Аня промолчала. В глубине души она знала: Алиса права.
Фонтан перед ними уже не работал. Сезон давно закрыли, и вода в чаше стояла мертвая, зеленая, покрытая ряской и мелкими ветками. В ней отражалось небо — серое, как старая простыня, — и редкие облака, похожие на клочья ваты, которые кто-то забыл убрать. Аня смотрела в эту воду и видела там не только небо. Она видела Алису, которая сидела в отражении на той же лавке, что и она, и смотрела не на фонтан, а на вход в парк. Напряженно. Внимательно. Как часовой.
— Идёт, — сказала Алиса. Голос у неё стал тихим и почему-то торжественным.
— Кто? — Аня замерла, не дыша.
— Он.
Аня подняла голову.
Действительно.
По аллее, усыпанной желтыми листьями и мелкими камешками, шёл парень в темной толстовке с накинутым капюшоном. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел под ноги — на асфальт, на лужи, на собственные ботинки, которые были старыми, но чистыми. В каждой руке он нёс по стаканчику кофе — белые картонные цилиндры с пластиковыми крышками, из-под которых вился пар.
Выражение его лица Аня прочитала мгновенно. Это было лицо человека, который идет на экзамен, который точно завалит, но не прийти не может, потому что тогда придется объяснять самому себе, почему он струсил. Он был бледен. Губы сжаты. Очки в толстой чёрной оправе сползли на кончик носа, но он не поправлял их — руки были заняты.
Он сел на другой конец лавки. Осторожно, как садятся на краю обрыва: чтобы в любой момент можно было встать и уйти, не потревожив землю.
Положил один стаканчик между ними — на деревянную планку, которая когда-то была покрашена зеленой краской, а теперь облупилась и потемнела от времени.
Не глядя на Аню — в фонтан, в листья, куда угодно, только не в глаза — он сказал:
— Я не знаю, пьёте ли вы кофе с молоком. И пьёте ли вы кофе вообще. Но если нет, можете вылить. Я не обижусь.
Голос у него оказался низким и слегка хриплым. Будто он долго молчал и теперь слова давались ему с трудом, как камни, которые поднимаешь со дна реки.
Аня посмотрела на стаканчик. Потом на парня. Потом на лужу — ту самую, где Алиса теперь не сидела, а стояла, и показывала два больших пальца вверх, и улыбалась так широко, как Аня не видела её никогда.
— Пью, — сказала Аня. — Спасибо.
Она взяла кофе. Он был горячим. Настоящим. Тепло разлилось по ладоням, поднялось по пальцам к запястьям, и почему-то от этого стало легче дышать.
— Я Дима, — сказал парень. Он всё ещё не смотрел на неё, но голос стал чуть твёрже. Словно он перешагнул через первую, самую страшную черту.
— Аня.
Они помолчали.
Кофе парил на холодном воздухе, смешиваясь с туманом, который медленно поднимался от фонтана. Где-то в глубине парка лаяла собака — надрывно, требовательно, будто её предали. Чей-то голос крикнул: «Джек, ко мне!», но Джек, судя по всему, не слушался. Джек был себе на уме. В этом парке вообще никто никого не слушался.
— Странный день, — сказал Дима. Наконец он повернул голову — и их взгляды встретились. Секунда. Две. Он не отвел глаз. И она не отвела.
— Странный, — согласилась Аня. И почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх.
— Вы… ты… — Дима запнулся, поправил очки, сбил дыхание. — Ты тоже смотришь в лужи?
Аня чуть не поперхнулась. Кофе пошёл не в то горло, она закашлялась, прикрывая рот рукой.
— Что? — переспросила она, когда откашлялась. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ты смотришь в лужи. — Теперь Дима говорил быстрее, словно боялся, что если остановится, то уже не начнёт снова. — Я видел в прошлый раз. Ты стояла и смотрела в лужу. Не на телефон. Не в небо. А именно в лужу. Я тоже смотрю. Потому что… — Он замолчал. Сглотнул. Кадык дернулся на худой шее. — Потому что в отражениях есть кто-то, с кем можно поговорить. Я не сумасшедший. По крайней мере, мне так кажется.
Аня поставила стаканчик на лавку. Медленно, чтобы не расплескать. Повернулась к Диме всем телом.
Вблизи он оказался совсем не страшным. Таким же, как она. Под глазами — синева от бессонницы. Пальцы — тонкие, нервные, один обгрызанный ноготь на левой руке. И глаза — добрые, спрятанные за толстыми стеклами, как звери в клетке. И он дрожал. Мелко, незаметно, но Аня видела — плечи чуть подрагивали под толстовкой.
Не от холода.
От страха.
— У него есть имя? — спросила Аня. Тихо. Почти шёпотом.
Дима побледнел. Не метафорически — в самом деле побелел, как та бумага, на которой печатают черновики. Губы его шевельнулись, но звука не издали.
— Откуда ты знаешь? — выдохнул он наконец. Голос сел до хрипоты.
— Я видела. В луже. — Аня кивнула в сторону фонтана. — Рядом с тобой было ещё одно лицо. Оно смотрело на мою Алису. Мою Алису ты видел?
Дима кивнул. Медленно, как заводная кукла, у которой кончается завод.
— Я думал, я один такой, — сказал он. В его голосе прозвучало что-то, похожее на облегчение. И на боль одновременно. Как когда снимаешь слишком тесную обувь после долгой дороги.
— Я тоже, — ответила Аня.
Они снова замолчали.
Но теперь молчание было другим. Не тяжёлым, как бетонная плита. Не неловким, как в лифте с незнакомцем. Оно стало осторожным. Трепетным. Как будто оба они сидели на краю чего-то очень важного и боялись дышать слишком громко, чтобы не спугнуть то, что только-только начиналось.
— Алиса говорит, — Аня сглотнула. Горло пересохло, хотя она только что пила кофе. — Что если мы встретимся. Если мы… ну, будем вместе, или просто будем разговаривать, или… она говорит, что они могут исчезнуть.
— Марк говорил то же самое, — тихо сказал Дима. Он не смотрел на Аню — он смотрел в лужу, где теперь стояли двое: Марк и Алиса. Они не разговаривали друг с другом. Просто стояли рядом и смотрели на Диму и Аню. Как будто ждали.
— И ты не боишься? — спросила Аня.
— Боюсь, — ответил Дима без колебаний. — А ты?
— Тоже.
И это честное «тоже» оказалось важнее всех остальных слов. Потому что оно значило: мы в одной лодке. Мы оба боимся. Мы оба не знаем, что будет дальше. Но мы здесь. Вместе.
Они посмотрели в одну лужу — ту самую, у фонтана.
В мутной воде отражались двое — Аня и Дима. Сидят на лавке, пьют кофе, смотрят вперёд. Но рядом с ними, чуть сзади, как тени, стояли ещё двое. Алиса и Марк. Они не смотрели на Диму и Аню. Они смотрели друг на друга. И, кажется, улыбались. Не насмешливо. Не горько. А как-то по-новому, по-другому. Как люди, которые встретились после долгой разлуки.
— Что теперь? — спросил Дима. В его голосе не было паники. Только любопытство. И надежда.
— Не знаю, — честно сказала Аня. — Я никогда не была на свидании с человеком, у которого в голове живёт второй.
— Я тоже, — улыбнулся Дима. И улыбка у него оказалась совсем другой — не той, которую Аня видела в отражении. Тёплой. Немного неуклюжей. Настоящей. — Но кофе я купил. Это уже что-то.
— Это уже много, — ответила Аня. И взяла его за руку.
Он не отдернул. Не замер. Только пальцы чуть сжались в ответ — осторожно, как будто он держал птицу и боялся раздавить.
Они сидели на старой лавке, пили остывающий кофе и смотрели в мутную воду фонтана. Ветер шевелил листья. Где-то вдалеке Джек наконец послушался хозяина и замолчал. Им было страшно. Неловко. Они не знали, что говорить, и часто замолкали надолго.
Но впервые за долгое время — за годы, за целую вечность — им было спокойно.
А в луже, в отражении, Алиса и Марк стояли рядом и смотрели на двоих на лавке. И если бы кто-то умел читать по губам зеркальных людей, он бы увидел, как Алиса шепчет:
«Ну наконец-то».
А Марк кивает.
И ничего не отвечает.
Потому что ему впервые в жизни нечего сказать.
Дима. Первый разговор
— Ты как? — спросил Марк, когда Дима переступил порог квартиры.
Вопрос повис в прихожей, как одежда на вешалке — без движения, но с формой человека, который только что её носил. Дима не ответил сразу. Он стоял перед зеркалом в прихожем — тем самым, которое раньше завешивал простыней, от которого отворачивался, мимо которого проходил боком, как мимо пропасти.
Сейчас он смотрел.
Прямо. В упор. В глаза собственному отражению, которое уже не было в полной мере его собственным. Марк стоял внутри, как всегда — руки в карманах, голова чуть набок, та вечная усмешка, которая могла означать что угодно: от искреннего интереса до желания удавиться от скуки.
Обычно Дима отводил взгляд через секунду. Через две — максимум.
Сейчас прошло десять секунд. Двадцать. Полминуты, а он всё смотрел.
— Нормально, — сказал наконец Дима. Голос прозвучал ровно, но Марк знал его слишком хорошо, чтобы не услышать ту ноту, которая пряталась под «нормально». Неуверенность. Или надежду. Или и то и другое сразу — как кофе с молоком, не различишь, где что.
— Она понравилась тебе? — Марк не настаивал. Он вообще редко настаивал. Он просто задавал вопросы, от которых нельзя было отмахнуться, как от мухи.
— Не знаю. — Дима провёл рукой по лицу, снял очки, протер стекла подолом футболки. Без очков Марк в зеркале стал расплывчатым, как акварельный рисунок, попавший под дождь. — Мы говорили пятнадцать минут. О лужах. О кофе. О котах. Она сказала, что у неё нет кота. Я сказал, что у меня есть Борис, и Борис меня ненавидит. Она засмеялась.
— Ты первый раз за год рассмешил девушку, — констатировал Марк. В его голосе не было издевки. Только констатация факта, как в отчете: «за отчетный период произошло следующее событие». — Гордись.
— Я не рассмешил. — Дима надел очки обратно. Мир снова стал резким, а Марк — чётким, как никогда. — Кот рассмешил.
— Кот — это ты. — Марк сделал шаг вперёд, ближе к стеклу. Его лицо увеличилось, заполнило всё зеркало. — Ты его кормишь. Ты убираешь за ним. Ты выбрал его из всех котов в приюте. Кот — это твоя ответственность. Твоя забота. Твой выбор. Значит, смешной — тоже ты. Не перекладывай на усатого.
Дима сел на пол.
Прямо так — посреди прихожей, на холодный кафель, который не грели даже старые носки. Прислонился спиной к стене, вытянул ноги. Зеркало висело напротив, на уровне его лица, и Марк сидел в нём в той же позе — прислонившись к невидимой стене, вытянув невидимые ноги. Близнецы, разлученные стеклом.
— Марк, — сказал Дима. Голос у него стал тихим, почти детским. Таким Марк не слышал его давно. Может быть, никогда. — А ты хочешь исчезнуть?
Вопрос упал в тишину, как камень в колодец. И долго ждал, пока дойдёт до дна.
Марк молчал. Его лицо в зеркале не изменилось — ни тени привычной насмешки, ни вспышки раздражения. Только глаза стали глубже. Темнее. Такими глазами смотрят на закат, когда знают, что завтра его может не быть.
— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — ответил Марк наконец. Медленно, тщательно выговаривая каждое слово, как будто они были хрупкими и могли разбиться при неосторожном произношении. — Если для этого нужно исчезнуть — исчезну. Если нет — останусь. Буду ворчать, комментировать каждую твою глупость, бесить тебя до зубного скрежета. Но если ты найдёшь кого-то, кто сможет меня заменить…
— Тебя нельзя заменить, — перебил Дима. Слишком быстро. Слишком резко. Как будто испугался, что Марк договорит и это станет правдой.
— Можно. — Марк покачал головой. Жест получился мягким, почти нежным. — Другом. Девушкой. Котом, в конце концов, если он перестанет тебя ненавидеть. Я — не уникален. Я — просто голос. Громкий. Наглый. Раздражающий. Но всего лишь голос. Тот, кто будет с тобой разговаривать, когда не с кем. Когда появится тот, с кем есть о чём поговорить кроме как со мной… я стану тише. Я уйду на задний план. Я не исчезну, Дим. Я просто перестану быть главным.
Дима обхватил колени руками. Сжался в комок. В зеркале Марк повторил это движение — секунда в секунду, как отражение и должно.
— Я хочу увидеть её завтра, — сказал Дима. В голосе прорезалась та нотка, которую Марк называл «стальной» — редкая, как зеленый луч перед закатом.
— Увидишь.
— А если она не придёт?
— Придёт. — Марк сказал это так, будто речь шла о законе всемирного тяготения. Не о вере, не о надежде — о знании. — Я чувствую.
— Ты слишком самоуверен. — Но в голосе Димы не было осуждения. Скорее, зависть. Лёгкая, как пыльца.
— Я — это ты. — Марк прижал ладонь к стеклу изнутри. Дима не пошевелился, но Марк всё равно почувствовал тепло — или ему показалось? — Значит, ты тоже самоуверен. Просто боишься это показать. Прячешь это под слоем «ок, сделаем», под гречкой с резиновой котлетой, под разговорами с котом. Но самоуверенность никуда не делась. Она там. В тебе. Я — доказательство.
Дима улыбнулся.
Не той дежурной улыбкой, которую он выдавал коллегам на созвонах. Не кривой гримасой, которой встречал собственное отражение в лифте. А настоящей. Тёплой. Немного грустной. Улыбкой человека, который только что понял что-то важное, хотя ещё не может сформулировать это словами.
В зеркале Марк улыбнулся в ответ.
И впервые — за весь год, за все их бесконечные разговоры в ванной, на кухне, в лужах и витринах — их улыбки были одинаковыми. Не похожими. Именно одинаковыми. Потому что исчезло расстояние между тем, кто смотрит, и тем, на кого смотрят.
Дима поднялся с пола. Подошёл к зеркалу. Прижался лбом к стеклу — туда, где секунду назад была ладонь Марка.
— Спокойной ночи, Марк, — сказал он.
— Спокойной ночи, Дим, — ответил Марк. — Завтра будет хороший день.
— Откуда знаешь?
— Потому что ты впервые за долгое время хочешь, чтобы он был хорошим. А это — половина успеха.
Дима выключил свет в прихожей и ушел в комнату. Борис уже спал на его подушке, свернувшись калачиком, и Дима не стал его сгонять. Лёг на край кровати, подтянул колени к животу.
В темноте, из зеркала на шкафу, донёсся тихий голос:
— Дим.
— М?
— Ты молодец.
Дима не ответил. Но Марк и не ждал ответа. Он просто улыбнулся во тьме — и растворился в ней, как ложка сахара в горячем чае, до утра.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Поддержать автора можно тут https://dzen.ru/lifeandmistic?donate=true
начало тут
продолжение тут