Дима. Взгляд в воду
Дима сидел на лавке, вцепившись в телефон так, будто тот был последним якорем, удерживающим его в реальности. Пальцы побелели. Экран, если бы не защитное стекло, давно бы разлетелся паутиной трещин — как всё, чего он боялся коснуться.
Рядом только что сидела девушка.
Она ушла. Быстро. Почти бегом. Так убегают не от холода и не от дождя — так убегают от страха. Дима почувствовал это кожей: её испуг, резкий, как удар хлыста.
— Ты её спугнул, — бесстрастно констатировал Марк из лужи. Его отражение дрожало на поверхности вместе с опавшими листьями.
— Я ничего не делал. — Голос Димы прозвучал глухо, словно из-под воды.
— Именно. Ты не сделал ничего. Вообще ничего. Не сказал «привет». Не улыбнулся. Даже не поднял головы. Ты просто уставился в телефон — как человек, который ждет звонка, хотя сам давно никому не звонил. Она подумала, что ты маньяк. Или призрак. Или то и другое сразу.
— Я не умею знакомиться.
— Ты ничего не умеешь, — отрезал Марк, и в голосе его не было злости — только усталая констатация факта. — Кроме кода. И гречки. И сидения на лавках. Но она — особенная. Ты видел ее отражение?
Дима кивнул, не отрывая взгляда от асфальта.
Он видел.
В луже — той самой, что растеклась у его ботинок — рядом с отражением девушки мелькнуло другое лицо. Женское. С острыми скулами и насмешливыми глазами, которые смотрели не на Диму. Они смотрели на Марка. Два зеркальных человека встретились взглядами в воде, и это длилось всего секунду — но Диме показалось, что в этой секунде уместился целый разговор.
— Кто это был? — спросил Дима. В горле пересохло.
— Не знаю. — Марк впервые выглядел растерянным. — Но она тоже разговаривает с зеркалами. Я уверен.
— Ты не можешь быть уверен.
— Могу. Я чувствую. Это как эхо в горах: ты кричишь в пустоту, и вдруг кто-то кричит в ответ. Не твоим голосом — но так же громко. Так же отчаянно. Мы с ней — одно и то же.
— Ты с кем — с ней?
— Я — с её отражением. — Марк сделал шаг вперед в своей водяной клетке, и рябь пошла кругами. — Мы оба родились из одного и того же. Из одиночества. Из страха. Из этого чёрного желания, чтобы кто-то был рядом — даже если этот кто-то не настоящий. Даже если он — всего лишь голос в луже.
Дима поднял глаза.
Лужа медленно успокаивалась, и в ней, как на проявившейся фотографии, снова возник Марк — руки скрещены на груди, взгляд серьезен, почти суров.
— Найди её, — сказал Марк. Не попросил. Приказал.
— Как? — Голос Димы дрогнул.
— Приди завтра. В это же время. В это же место. Она придёт. Я знаю.
— Откуда ты можешь знать?
Марк усмехнулся, но усмешка его была горькой — как привкус лекарства, которое пьешь годами и никак не можешь привыкнуть.
— Потому что она так же одинока, как ты. А одинокие люди — они как бездомные кошки. Ходят по одним и тем же маршрутам, садятся на одни и те же лавки, смотрят в одни и те же лужи. Это всё, что у них есть. Это их карта. Их компас. Их религия.
Дима медленно поднялся. Ноги затекли. Скамейка была холодной, и холод этот въелся в кости — или, может быть, он был внутри всегда, просто сейчас решил напомнить о себе.
Он пошёл домой.
Город встретил его тысячью зеркал. Лужи под ногами. Витрины закрытых магазинов. Зеркала заднего вида у припаркованных машин — в каждом из них, как часовой на посту, стоял Марк. Он смотрел вслед Диме. Не осуждал. Не подбадривал. Просто был.
Но теперь — впервые за долгое время — Дима не хотел отворачиваться.
Более того: ему казалось, что где-то в этом городе, в другой луже, в другой витрине, в другом случайном осколке отраженного света, стоит девушка с чужим лицом. И она тоже не отворачивается. Она ждёт.
Они никогда не разговаривали. Они даже не знали имён друг друга.
Но их отражения уже были знакомы.
И это, думал Дима, переходя через дорогу и наступая прямо в лужу, не боясь промокнуть, — это уже что-то. Это больше, чем было вчера. И больше, чем было всю его жизнь.
Марк из последнего зеркала — из круглого бокового «глаза» старого автобуса — одобрительно кивнул и растаял в темноте.
А Дима почти улыбнулся.
Впервые — по-настоящему.
Аня. Ночь без сна
Аня не спала третью ночь.
Она лежала на спине, раскинув руки, как утопленница, и смотрела в потолок — в эту серую пустыню, по которой никто никогда не пройдет. Шторы были раздвинуты, но луна не светила: за окном стоял плотный, как вата, городской сумрак. Единственным живым звуком в комнате было дыхание. Её собственное. Ритмичное. Пустое.
А за стеной, как по расписанию, сосед с кем-то ссорился по телефону по громкой связи.
Голос у соседа был низкий, надтреснутый, будто он каждый день пил наждачную бумагу с водой.
— Ты меня не ценишь! — кричал он. Слова проходили сквозь тонкую стенку без потери смысла, как пули сквозь картон.
— Ты меня не слышишь! — отвечал голос в трубке. Женский. Усталый. Так разговаривают с теми, кого когда-то любили, а теперь просто терпят.
Аня знала этот диалог наизусть. Каждую субботу — одна и та же пластинка. Те же интонации. Те же паузы для всхлипов. Иногда ей казалось, что сосед специально ждёт полуночи, чтобы начать. Что ссора — это его ритуал. Его способ чувствовать себя живым.
— Ты здесь? — спросила Аня в темноту. Шепотом. Почти беззвучно.
— Здесь, — ответила Алиса из зеркальной дверцы шкафа. Голос у Алисы был другой — ясный, как первый глоток утренней воды. — Не сплю. Думаю.
— О чём?
— О том парне. У фонтана.
Аня замерла. Сердце сделало лишний удар.
— У фонтана было много парней, — осторожно сказала она, хотя прекрасно поняла, о ком речь.
— Не притворяйся. О том, с кем мы вчера столкнулись глазами. На секунду. Когда он посмотрел в лужу. Ты же видела. Его отражение изменилось. Стало другим. Мужским. Злым.
— Злым? — переспросила Аня. В голосе проскользнуло что-то похожее на испуг.
— Нет. Не злым. — Алиса помедлила, подбирая слова. — Слишком живым. Слишком настоящим. Таким, каким ты боишься быть. Знаешь, есть вещи, которые пугают не тем, что они страшные, а тем, что они слишком яркие. Как солнце, если смотреть на него не моргая.
Аня медленно повернулась на бок. Обняла подушку. Поджала колени к животу.
Шкаф стоял напротив кровати. В темноте зеркальная дверца блестела тускло — как поверхность старого пруда, в котором никто не купается, но все боятся утонуть. Алиса сидела внутри, поджав ноги по-девчоночьи, уперев подбородок в колени. Как на подоконнике. Как в детстве, когда еще можно было смотреть на улицу и верить, что завтра случится чудо.
— Ты хочешь сказать, что он такой же, как я? — спросила Аня.
— Я хочу сказать, что вы с ним — одно и то же. — Алиса подняла голову, и в ее глазах (серых, почти прозрачных) отразилась вся комната, уменьшенная до размера монеты. — Два одиночества. Две планеты, которые вращаются вокруг пустоты. Которые придумали себе друзей в зеркалах, потому что настоящие не захотели. Или потому что вы не умеете дружить. Или потому что вы боитесь.
— Чего мы боимся? — Голос Ани дрогнул, но она не отвела взгляда.
— Того, что настоящие люди увидят вас настоящих. И отвернутся. — Алиса вздохнула. Вздох вышел длинным, как осенний дождь. — Это самый старый страх на свете. Старше огня. Старше войны. Быть увиденным по-настоящему и не выдержать этого взгляда.
Аня села на кровати.
В комнате было холодно. Батареи грели еле-еле, с таким равнодушием, будто им было плевать, замерзнет она или нет. Окна Аня не утепляла. Зачем? Всё равно никто не приходит. Зачем клеить уплотнители, если единственный, кто смотрит в эти окна, — это ночь?
Она обхватила себя за плечи.
— Алиса, — сказала она. Негромко. Почти доверительно. — А ты боишься?
— Чего?
— Исчезнуть.
Тишина упала в комнату, как тяжелое одеяло. Сосед за стеной наконец замолчал — то ли вырубил телефон, то ли уснул прямо на полу. Дом затих. Даже часы, если бы они были, забыли бы тикать.
Алиса молчала. Очень долго.
Аня уже подумала, что она ушла — иногда Алиса исчезала. Без предупреждения. На минуту. На пять. На десять. Играла в прятки, чтобы подразнить, а потом возвращалась — с новой шуткой, с новой насмешкой, с новым способом заставить Аню улыбнуться сквозь зубы.
Но сейчас Алиса не играла.
— Я не знаю, что такое исчезнуть, — сказала она наконец. Голос стал тише. И глубже. И, кажется, старше. — Я — это ты. Пока ты есть — я есть. Если ты станешь целой — той, кому больше не нужен голос из зеркала, — я не исчезну. Я просто… стану тише. Сольюсь с тобой. Буду твоей интуицией. Тем внутренним голосом, который в супермаркете говорит: «Не бери это, оно просрочено на три дня». Или: «Зонт забыла, сейчас дождь».
— А если я не стану целой? — Аня знала ответ. Но ей нужно было услышать его вслух.
— Тогда мы останемся здесь. Навсегда. — Алиса обвела рукой комнату. Шкаф, кровать, пустые стены. — Ты, я и пустота. Будем стареть вместе. Ты — в теле. Я — в стекле. Будем обсуждать новости. Будем смотреть сериалы. Иногда ты будешь меня ненавидеть — за то, что я говорю правду. Иногда — любить — за то, что я единственная, кто не врёт. Но никогда — не отпустишь.
— Это звучит как проклятие.
— Это звучит как жизнь. — Алиса улыбнулась. Улыбка получилась кривой, почти жалкой. — Просто очень, очень одинокая жизнь. Без свидетелей. Без свидетелей.
Аня встала. Пол под ногами был ледяным — она потеряла тапки еще вчера и не стала искать. Три шага до шкафа. Четыре.
Она прижалась лбом к холодному стеклу.
Алиса прижалась с другой стороны. Между ними была толщина в полпальца. И вечность.
— Завтра я пойду в парк, — сказала Аня. — В то же время. Если он придёт…
— Он придёт, — перебила Алиса без тени сомнения.
— Откуда ты знаешь? — В голосе Ани прозвучала не надежда — нет, надежда была слишком громким словом. Скорее, осторожное любопытство. Как у человека, который слышит шаги в темноте и не знает, друг это или враг.
— Потому что его Альтер эго хочет свободы. Так же, как я. — Алиса положила ладонь на стекло напротив Аниного лба. — Мы с ним — заложники. А вы с ним — тюремщики. И только вы можете нас отпустить. Или не отпустить. Выбор всегда за вами. Это единственное, что по-настоящему ваше.
Аня кивнула. Медленно. Потом отступила на шаг, вернулась в кровать, натянула одеяло до подбородка.
— Спокойной ночи, Алиса.
— Спокойной ночи, Аня. — В голосе Алисы снова появилась та легкая, колючая насмешка, которую Аня так хорошо знала. — Не храпи.
Аня улыбнулась. Впервые за три года она засыпала не с мыслью «как же я устала от себя», не с этой свинцовой тяжестью в груди, от которой невозможно избавиться. Она засыпала с другой мыслью.
«А вдруг завтра что-то изменится».
Алиса осталась в зеркале.
Она смотрела на Аню до тех пор, пока дыхание той не стало ровным и глубоким. Пока плечи не расслабились. Пока лицо во сне не потеряло ту напряженную маску, которую Аня носила днем.
Потом Алиса прошептала — так тихо, что даже сама едва услышала:
— Спи. Я посторожу.
Она помолчала. Губы ее дрогнули.
— Я всегда сторожу.
И в темной комнате, где единственным живым теплом было дыхание спящей девушки, отражение в шкафу осталось сидеть на страже — до самого утра, до первых птиц, до того серого рассвета, который ничего не обещает, но хотя бы приходит вовремя.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Поддержать автора можно тут https://dzen.ru/lifeandmistic?donate=true
начало тут
продолжение тут