Аня. Собеседование
Офис находился в бизнес-центре с зеркальными стенами.
Это была пытка. Самая изощренная пытка из всех, которые только могла придумать архитектурная мысль конца девяностых: стекло, стекло, стекло. Фасад из тонированного зеркального стекла, в котором отражалось серое октябрьское небо и редкие прохожие, похожие на муравьев в чужом муравейнике. Внутри — хромированные лифты, полированный гранит пола, стеклянные перегородки кабинетов, сквозь которые видно, как люди сидят за компьютерами и делают вид, что работают. Ни одного угла, в котором можно спрятаться. Ни одной поверхности, которая не вернула бы тебе твой собственный испуганный взгляд.
Аня шла по коридору и видела своё отражение в каждой двери. В каждой стеклянной перегородке. В глазах охранника на ресепшене, который смотрел на нее без всякого интереса — так смотрят на мебель, на стену, на кадку с фикусом, который уже три года никто не поливает. Охранник даже не кивнул. Просто проводил её взглядом, равнодушным, как осенний дождь.
И в каждом отражении — в дверях, в перегородках, в зрачках охранника, в хромированной панели кофейного автомата, который стоял в конце коридора, — Алиса показывала ей язык.
Не зло. Скорее, весело. С такой интонацией, с какой старшая сестра дразнит младшую перед школьной линейкой: мол, не бойся, это всего жизнь, она всё равно когда-нибудь кончится.
— Перестань, — прошептала Аня, не разжимая губ. Зубы были сжаты так сильно, что сводило челюсть.
— Не могу, — прошептало в ответ отражение в кофейном автомате. Алиса стояла за матовым стеклом, прижав ладони к невидимой поверхности, и улыбалась той улыбкой, от которой хотелось то ли засмеяться, то ли удариться головой о стену. — Ты слишком смешная, когда нервничаешь. У тебя дергается левое веко. И ты идешь, как солдат на параде: спина прямая, голова вперед, руки по швам. Единственное, чего не хватает, — выкрикивать «левой, левой».
— Заткнись, — прошептала Аня.
— Не могу, — повторила Алиса, и её улыбка стала шире. — Я же твоя совесть. Совесть не затыкается по команде. Совесть — это радио, которое нельзя выключить, можно только сделать тише. Но я не буду делать тише. Сегодня — не буду.
Аня зашла в лифт.
И тут же пожалела об этом.
Зеркала были со всех сторон: справа, слева, сзади, даже на потолке — маленькое круглое, как глаз, следящий за каждым ее движением. Четыре Алисы смотрели на неё с четырёх сторон, и все четыре ухмылялись. Одна поправляла невидимую прическу, вторая жевала невидимую жвачку, третья скрестила руки на груди, четвёртая прислонилась плечом к невидимому косяку и смотрела на Аню с лёгким презрением, как на нерадивую ученицу, которая опять не выучила урок.
— Если бы я могла дотянуться, — сказала левая Алиса, та, что поправляла причёску, — я бы поправила тебе воротник. Он загнулся с левой стороны. Ты выглядишь так, будто одевалась в темноте.
— Заткнись, — повторила Аня, глядя в пол. На полу тоже было отражение — полированный гранит блестел, как чёрное зеркало.
— А если бы я могла выйти наружу, — сказала правая Алиса, та, что жевала жвачку, — я бы прошла это собеседование за десять минут. Пять минут на знакомство, пять минут на вопросы. И меня бы взяли. Потому что я не боюсь смотреть в глаза. Потому что я знаю, чего хочу. Потому что я — это ты, но без тормозов.
— Ты — не настоящая. — Аня подняла голову и посмотрела прямо на Алису. Та, центральная, та, что была прямо напротив, не отвела взгляда.
— Я настоящая. — Голос Алисы стал тише, но твёрже. — Я просто не из этого мира. Я из того, что у тебя в голове. Из того, что ты носишь в себе каждую секунду, но боишься выпустить. И это — самый настоящий мир из всех, что у тебя есть. Потому что всё остальное — работа, собеседования, люди в метро — это просто декорации. А я — твой сценарий. Твой голос. Твоя единственная зрительница, которая не уйдёт до конца спектакля, даже если спектакль будет ужасным.
Лифт открылся с мелодичным «динь», похожим на звук микроволновки, которая догрела ужин. Аня вышла. Ноги были ватными. Она постучалась в дверь с табличкой «HR-менеджер» — латунной, блестящей, в которой тоже отражалось ее лицо, искаженное, как в кривом зеркале, — и вошла.
Ее встретил мужчина лет сорока.
Не толстый, как предсказывала Алиса. Скорее, плотный. С тем особенным животом, который бывает у людей, которые слишком много сидят и слишком мало ходят пешком. Бородка у него действительно не росла на щеках — торчала только на подбородке, редкая, как осенняя трава на газоне, за которым никто не ухаживает. Звали его Вадим Витальевич — она прочитала это на бейдже, приколотым к карману рубашки.
Вадим Витальевич смотрел на Аню так, как смотрят на просроченный йогурт в супермаркете: с надеждой, что окажется съедобным, но без особых иллюзий. Взгляд скользнул по ней сверху вниз — волосы, блузка, джинсы (может, слишком casual для собеседования, но что поделать), — и задержался на лице ровно на секунду дольше, чем нужно, чтобы запомнить черты.
— Садитесь, — сказал Вадим Витальевич. Голос у него был ровный, без интонаций, как у диктора автоответчика: «Вы позвонили в компанию. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала».
Аня села. Стул был неудобным. Слишком низким, слишком мягким, с подлокотниками, которые впивались в бёдра. Она попыталась устроиться поудобнее — и поняла, что это невозможно. Как будто стул был специально спроектирован так, чтобы человек чувствовал себя неуверенно. Маленькая мебель пытки. Офисный вариант дыбы.
За спиной у Вадима Витальевича висело зеркало.
Большое. Прямоугольное. В тяжёлой пластиковой раме, которая когда-то была золотой, а теперь облупилась и потемнела. В зеркале Алиса уже заняла позицию — сидела, скрестив ноги, сложив руки на груди, и ждала представления. Как режиссер, который смотрит на актера на сцене и уже знает, что тот провалит роль, но всё равно надеется на чудо.
— Расскажите о себе, — сказал Вадим Витальевич. Он откинулся на спинку кресла, и кресло жалобно скрипнуло.
Аня открыла рот.
И закрыла.
В голове было пусто. Абсолютно. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, и теперь ты ходишь по пустому полу, и каждый шаг отдаётся эхом, и эхо это пугает тебя самого.
— Я… — начала она. Голос прозвучал чужим, будто принадлежал не ей, а кому-то другому. — Я закончила… университет. По специальности… маркетинг. Работала в… трёх компаниях. Последняя… закрылась.
— Почему закрылась? — Вадим Витальевич даже не смотрел на неё. Он смотрел в ноутбук — в экран, на котором, наверное, был её резюме. Та самая страничка, на которой она вчера переписывала «личные качества» три раза, потому что «коммуникабельность» казалась ей ложью, а «стрессоустойчивость» — насмешкой.
— Директор вложился в криптовалюту. — Аня произнесла это так, будто признавалась в чём-то постыдном. В том, что она сама выбрала эту компанию. В том, что она не увидела красных флагов. В том, что она вообще не умеет выбирать.
Вадим Витальевич кивнул. Кивок был коротким, сухим, как шелест бумаги. Кивком человека, который слышал эту историю уже сто раз. Криптовалюта. Стартап. Мечты о быстрых деньгах. Всё одно и то же, просто названия меняются. Лунный пёс. Биткоин. Очередная пирамида, которая рухнула, прихватив с собой чьи-то надежды.
— А почему вы ушли с предыдущего места? — спросил он, всё ещё не поднимая глаз.
— Меня сократили.
— Почему?
— Кризис.
Алиса в зеркале закатила глаза. Так театрально, так выразительно, что Аня почти услышала этот звук — катание глазных яблок по орбитам, как шариков для пинг-понга.
«Ты звучишь как робот», — прошептала Алиса. Губы её двигались беззвучно, но Аня читала по ним, как по книге, которую знала наизусть. «Скажи что-нибудь живое. Скажи, что ты любишь свою работу. Скажи, что ты готова учиться. Скажи, что у тебя есть хобби. Скажи что угодно, кроме "кризис". Кроме "сократили". Кроме этих слов-паразитов, которые делают из тебя мебель».
— Я люблю свою работу, — сказала Аня громко. Слишком громко. Словно пыталась перекричать шум в собственной голове.
Вадим Витальевич наконец поднял глаза. Бровь его поползла вверх — медленно, как лифт, который застревает между этажами.
— И что именно вы в ней любите?
Аня замерла.
Это был простой вопрос. Самый простой вопрос из всех, которые можно задать на собеседовании. «Почему вы выбрали эту профессию?», «Что вас в ней привлекает?», «Что доставляет вам удовольствие?». У неё было три работы за плечами. Пять лет опыта. Десятки проектов, сотни отчетов, тысячи часов, проведенных за компьютером.
И она не знала ответа.
Потому что она никогда не спрашивала себя об этом. Потому что она просто плыла по течению — училась там, куда поступила, работала там, куда взяли, терпела там, где платили. Потому что она никогда не выбирала. Она соглашалась.
Она вообще не готовилась к собеседованию. Сидела вчера весь вечер и смотрела в потолок — на ту самую трещину, которая появилась еще прошлой зимой и которую так и не заделали. А Алиса комментировала сериал, который они смотрели вместе: «Он, конечно, козел, но харизматичный», «Сценаристов надо уволить», «Я бы на месте героини…» Аня кивала, не слушая. Она думала о том, что завтра собеседование. И ничего не делала с этой мыслью.
— Я люблю… — Аня лихорадочно искала слова, перебирала их в голове, как старые фотографии в надежде найти ту, на которой она выглядит хорошо. — Порядок. Я люблю, когда всё структурировано. Когда есть система. Когда понятно, кто за что отвечает, и когда дедлайны соблюдаются.
Вадим Витальевич кивнул. Но в глазах его промелькнуло что-то — тень разочарования, легкая, как облако на летнем небе, но достаточно заметная, чтобы Аня похолодела.
— Мы ищем креативного маркетолога, — сказал он. — Человека, который умеет придумывать. Который не боится нестандартных решений. Который может посмотреть на продукт под неожиданным углом.
— Я могу быть креативной, — выпалила Аня. Слова вылетели раньше, чем она успела их обдумать.
— Приведите пример.
Аня посмотрела в зеркало за его спиной.
Алиса сидела там, разведя руками в театральном жесте отчаяния. «Сама виновата, — говорил ее взгляд. — Я предлагала подготовиться. Я предлагала придумать хотя бы один кейс. Я предлагала почитать про компанию. Но нет. Ты предпочла смотреть в потолок и слушать мои комментарии про сериал».
— Например… — Аня сглотнула. Горло пересохло, как будто она не пила воды несколько дней. — Можно… сделать рекламу… с неожиданным поворотом?
— Каким? — Вадим Витальевич сложил руки на столе. Пальцы у него были короткими, с аккуратно подстриженными ногтями.
— Я пока не придумала, — прошептала Аня.
Вадим Витальевич вздохнул.
Это был не просто вздох. Это был вздох с привкусом — как чай, в который случайно уронили печенье и забыли вытащить. Вздох «мы вам перезвоним, но не перезвоним». Вздох, который Аня слышала четыре раза на четырёх разных собеседованиях в четырех разных компаниях. Вздох, который стал таким же знакомым, как звук будильника по утрам.
— Мы вам перезвоним, — сказал Вадим Витальевич. И улыбнулся той улыбкой, которой улыбаются, когда хотят, чтобы человек ушёл побыстрее, но не хотят выглядеть грубыми.
Аня встала. Пожала его вялую руку — влажную, безжизненную, как рыба на прилавке. Кивнула. И вышла.
В лифте она смотрела на своё отражение и молчала.
Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова застревали в горле, комком, который невозможно проглотить. Она смотрела на себя — на блузку, которая висела мешком, на круги под глазами, которые стали еще темнее за последний час, на рот, который так и не научился улыбаться нужной улыбкой.
Алиса тоже молчала.
Впервые за долгое время. Не шептала. Не комментировала. Не показывала язык. Просто стояла в отражении — прямая, серьёзная, с руками, опущенными по швам, — и смотрела на Аню.
Это было страшнее любых комментариев.
На улице Аня села на скамейку.
Скамейка была мокрой — ночью шёл дождь, и дерево не успело просохнуть. Аня не обратила внимания. Она сидела и смотрела в лужу. Большую, глубокую, в которой отражалось серое небо и верхушки голых деревьев. В луже Алиса была особенно чёткой — вода стояла неподвижно, не рябила, не искажала. Как в самом лучшем зеркале, которое только можно себе представить.
— Семь минут, — сказала Алиса. Голос ее был тихим, без привычной насмешки. — Новый рекорд.
— Я знаю. — Аня не поднимала головы.
— Ты даже не спросила про зарплату.
— Я знаю.
— Ты не спросила про соцпакет. Про график. Про испытательный срок. Про то, во сколько начинается рабочий день и во сколько заканчивается. Ты просто сидела и боялась. Как мышь под веником. Как студент на экзамене, который выучил только первый билет, а выпал третий.
— Я знаю! — Аня ударила кулаком по мокрой скамейке. Дерево отозвалось глухим стуком — ни больно, ни приятно. Просто — было.
Мимо прошла женщина с коляской. Молодая, в пуховике цвета хаки, с усталым лицом. Услышав крик, она ускорила шаг и даже не обернулась. В ее мире были свои монстры, и чужая девушка, кричащая на скамейке, в их число не входила.
— Ты знаешь, — тихо сказала Алиса. — Но ничего не меняешь. Знаешь, в чём проблема? Не в том, что ты боишься. В том, что ты привыкла бояться. Ты превратила страх в профессию. Ты встаёшь, боишься. Идешь на собеседование, боишься. Возвращаешься, боишься. Спишь — и во сне боишься. Ты так долго боялась, что перестала замечать, что есть что-то ещё.
— А что я должна менять? — Аня подняла голову. В луже Алиса смотрела на неё в упор. Без улыбки. Без игры.
— Всё, — сказала Алиса просто. — Начать с малого. Поговорить с незнакомцем. Сходить в кафе — одна. Без меня в кармане, без телефона, без книги. Просто сесть за столик и выпить кофе. Купить себе цветы — не потому, что день рождения или восьмое марта, а просто так. Потому что ты живая. Потому что ты этого достойна. Сделать что-то, что докажет тебе, что ты — не функция. Не резюме. Не список достижений и провалов.
— Я и так знаю, что живая, — тихо сказала Аня.
— Нет. — Алиса покачала головой. Жест был мягким, почти нежным. — Ты знаешь, что существуешь. Это разные вещи. Существовать — это дышать, есть, спать, ходить на собеседования. А жить — это чувствовать. Хотеть. Бояться, но идти вперёд. Ты разучилась хотеть. Ты разучилась выбирать. Ты просто плывёшь по течению, а я — твой спасательный круг. Но круги не вечные. Когда-нибудь я лопну, и ты утонешь. Если не научишься плавать.
Аня подняла голову.
На другой стороне улицы был парк. Она любила этот парк — там было много старых деревьев, кленов и лип, и мало зеркал. Только лужи, но лужи можно обходить стороной, если идти по траве. Там пахло прелыми листьями и сырой землёй, и этот запах всегда успокаивал её лучше любых таблеток.
— Пойдём в парк, — сказала Аня.
— Пойдём, — согласилась Алиса. И в её голосе впервые за сегодняшнее утро прозвучало что-то похожее на тепло.
Они пошли. Аня — по мокрому асфальту, стараясь не наступать в лужи. Алиса — в отражении каждой лужи, каждого окна, каждой блестящей поверхности. Она шла рядом, чуть впереди, как провожатая, которая знает дорогу, даже когда не видно ни зги.
В парке Аня остановилась у фонтана. Фонтан не работал — сезон закрыли ещё в сентябре. Вода в чаше стояла мутная, зелёная, с плавающими листьями и мелкими ветками. Аня посмотрела в неё и увидела Алису — ту, которая была всегда.
— Спасибо, — сказала Аня тихо.
— За что? — удивилась Алиса.
— За то, что не уходишь. Даже когда я проваливаю собеседования. Даже когда я кричу на скамейках. Даже когда я не могу выбрать между гречкой и рисом.
Алиса помолчала. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, без насмешки, без колкости. Тёплой. Почти человеческой.
— Куда я уйду? — сказала она. — Я — это ты. А ты не умеешь уходить. Ты умеешь только ждать. И это, знаешь, не самое плохое умение.
Аня кивнула. Достала из кармана телефон, посмотрела на время. Было ещё утро. Впереди был целый день. Никто не знал, что она провалила собеседование. Никто не знал, что она сидит в парке и разговаривает с собственным отражением. Никто не знал, что она жива — по-настоящему, а не просто существует.
— Пойдём домой, — сказала Аня. — Я испеку печенье.
— Ты не умеешь печь печенье, — напомнила Алиса.
— Научусь, — ответила Аня. И улыбнулась.
В луже Алиса улыбнулась в ответ. И впервые за три года их улыбки были одинаковыми.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Поддержать автора можно тут https://dzen.ru/lifeandmistic?donate=true
начало тут
продолжение тут