«Иногда исцеление приходит не как свет, а как чужая прохладная ладонь на пылающей коже; и в такие минуты страшнее боли становится лишь одно — понять, что ты уже ждёшь этого прикосновения».
«Пока длится жар»
Когда мы вернулись в Ромирро, Рафаэль сразу же заточил меня в храме. Он велел мне не выходить наружу, пока рана полностью не затянется. Я не понимала, отчего он проявляет такую чрезмерную осторожность, но спорить не стала. В конце концов, было в этом и нечто неожиданно приятное: Рафаэль остался в Ромирро.
И всё же рана на спине вела себя странно. Порой от неё мутилось сознание. Иногда где-то глубоко вдоль позвоночника я слышала тихий, сухой треск — словно мелкие рыбы покусывали коралл. Хотя, пожалуй, точнее было бы сказать иначе: ощущение напоминало, как морская вода скользит по только что выросшей чешуе. В другие часы я оставалась в полном сознании, но почему-то не могла открыть глаза, будто тело переставало мне подчиняться.
Но одну вещь я помнила ясно. Каждый раз, когда жгучая боль становилась невыносимой и я невольно сжималась в комок, до меня доносился звук флейты. Он мягко окутывал страдание, делал его глухим, почти далёким — и вскоре после этого я снова проваливалась в тихий, безмятежный сон.
Пока нас не было в Ромирро, произошло ещё кое-что. Хаукерн, бывший кастелян, сумел сбежать из водяной темницы.
Пейя:
— Мы уже отправили людей прочёсывать весь город. Как только появятся хоть какие-то сведения, я немедленно доложу—
Эссельт:
— Ай…
По ту сторону занавеси придворная дама тут же осеклась. Я сдержала рвущийся вздох и искоса взглянула на Рафаэля. Он наносил лекарство мне на спину. С тех пор как услышал о побеге Хаукерна, он не выказал ни малейшего беспокойства. На его лице не промелькнуло ни раздражения, ни гнева, ни хотя бы тени неудовольствия — словно всё происходящее лишь подтверждало давно уже известный ему ход событий.
Я несколько мгновений молчала, вслушиваясь в эту пугающую невозмутимость. Чем спокойнее он был, тем яснее мне становилось: побег Хаукерна вовсе не стал для него неожиданностью.
Эссельт:
— Я сама этим займусь. Отзови людей, которых вы отправили на поиски. Искать больше не нужно.
Рафаэль промолчал. Но и это молчание прозвучало красноречивее согласия.
Пейя:
— Да, Ваше Высочество.
Стоило мне лишь взмахнуть рукой, как Пейя поспешно отступила, будто только что получила помилование вместо казни.
Эссельт:
— Ты позволил ему сбежать.
Рафаэль:
— Звери Глубин обнажают свои истинные клыки только перед лицом смерти. Люди — не исключение.
Рафаэль:
— Если оставить ему хотя бы призрак надежды, он сам раскроет свои замыслы.
Эссельт:
— А если у него припасено что-то опасное?
Рафаэль:
— Тебе сейчас следовало бы думать не об этом, а о собственном здоровье.
Он чуть сильнее надавил ладонью. Боль вспыхнула вдоль позвоночника, и я невольно дёрнулась в сторону, но он тут же перехватил меня за плечо и мягко, но неотвратимо прижал обратно к постели.
Рафаэль:
— Эта мазь сделана из золотопёрой водоросли. В Лемурии это лучшее средство для заживления ран. Если хочешь снова быть целой и невредимой — лежи смирно.
Эссельт:
— Тогда хотя бы будь нежнее.
Рафаэль:
— Я и так нежен. Неужели человеческие тела настолько хрупки, что не выдерживают даже самого малого нажима?
И всё же после этих слов его прикосновения стали легче. Прохладные пальцы медленно скользнули вниз вдоль позвоночника, осторожно распределяя лекарство по воспалённой коже.
Рафаэль:
— Я могу позвать ту придворную даму и поручить ей ухаживать за тобой вместо себя.
Эссельт:
— Нет, у Тебя отлично получается. Мне нравится, когда Ты заботишься обо мне.
Его лицо не изменилось. Но в полумраке я заметила, как у основания его шеи едва заметно проступили мелкие чешуйки. Понятно. Значит, ему нравится, когда его хвалят. Я молча отметила это про себя.
Той ночью у меня снова поднялся жар. За последние дни это случалось часто. Рафаэль говорил, что так рана заживает. Но от этого не становилось легче: голова кружилась, в горле пересохло, а каждая мысль расплывалась в болезненном тумане.
Эссельт:
— Рафаэль… Ты не мог бы… снова дать мне Твой хвост, чтобы охладиться?
Рафаэль:
— Нет. Мы ведь условились, что вчерашняя ночь была последней.
Сквозь полупрозрачные занавеси я видела, как он лениво лежит в бассейне, а его хвост оставляет на поверхности воды плавные круги.
Эссельт:
— Я ничего не собираюсь делать. Просто немного облокочусь на него.
Рафаэль:
— Это говорит та, чей жар в прошлый раз стал таким сильным, что ей почудилось, будто она ест рыбу?
Виновато прикусив язык, я замолчала. Но жар не становился слабее.
Эссельт:
— Кхе-кхе… Рафаэль, Ты ещё здесь? Кажется, у меня звенит в ушах. Я больше не слышу Твоего голоса…
Рафаэль:
— Правда? Это нехорошо.
С плеском воды он, похоже, подплыл ближе. Я тут же закрыла глаза, стараясь придать лицу как можно более страдальческое выражение. Через несколько мгновений до меня донёсся тихий звук — словно над огнём нагревали металл.
Рафаэль:
— Если в ушах звенит, дело серьёзное. Придётся надрезать каждое ухо, чтобы выпустить немного крови.
Я тут же подскочила и схватила маленький нож, который он держал над пламенем свечи.
Рафаэль:
— Уже закончила свой спектакль? Нехорошо бросать представление на полпути.
Но в конце концов он всё же уступил. Его хвост был прохладным на ощупь, и я с облегчением устроила на нём голову. Подняв глаза, я встретилась с его взглядом.
Эссельт:
— Ещё долго ждать, пока рана заживёт?
Рафаэль:
— Совсем скоро ты полностью поправишься.
В зеркале рядом со мной мелькнул красноватый отблеск, и я снова увидела тот странный цветочный узор. Он медленно бледнел, но после себя оставлял рваные, пугающие следы.
Эссельт:
— Голоса, которые я слышу… стали другими.
Сначала просто усилились звуки, на которые я раньше не обращала внимания: лопающиеся пузырьки, скольжение пальцев по поверхности, чужое сердцебиение — то учащённое, то затихающее. Потом всё яснее и яснее в ушах зазвучало море. Даже находясь в храме, далеко от берега, я слышала, как движутся приливы.
Эссельт:
— Почему Ты так тревожишься из-за этой раны?
Рафаэль:
— Потому что она сделает тебя ближе к лемурийцам. Твои чувства обострятся. Ты сможешь услышать зов самых далёких морей и видеть цвета такой яркости, какой прежде даже не представляла.
Он рассеянно провёл пальцами по моим волосам.
Рафаэль:
— Но ты — человек. На суше ты станешь чужой. Вскоре перестанешь слышать что-либо, кроме моря. Перестанешь различать любые цвета, кроме тех, что принадлежат воде. Твои ноги ослабеют настолько, что ты больше не сможешь ходить по земле. Ты будешь страдать. Морская вода станет заполнять тебе рот и нос, подниматься к горлу… И в конце концов ты утонешь на суше.
Я молчала. Его слова были слишком жуткими, чтобы отмахнуться от них, и всё же настоящий страх почему-то не приходил. Я смотрела на него и вместо ужаса чувствовала только странное, упрямое спокойствие — как будто моя судьба уже давно лежала не в собственных руках, а в его.
Рафаэль:
— Похоже, ты не боишься.
Эссельт:
— Потому что Ты не дашь мне умереть. Верно?
Он тихо рассмеялся, коснулся моего лба, а затем взял чашу с водой и помог мне сделать несколько глотков.
Рафаэль:
— Если и завтра снова начнёшь искать отговорки, никаких обещаний я не дам.
Пока я медленно приходила в себя, в Ромирро пришло короткое лето.
Ветер, прежде пустой, теперь был пропитан цветочным ароматом. Однажды ночью я поднялась на крышу храма и посмотрела в сторону порта. Люди устанавливали высокие помосты для костров. Похоже, спустя столетия они снова готовились к Празднику Благодарения Морю — желая выразить почтение Морскому Богу. Когда-то это был самый великий праздник Ромирро: в ту ночь люди благодарили Морского Бога и молили Его о милости, защите и благословении.
Эссельт:
(Я уже знаю, что Рафаэля подобная суета нисколько не интересует.)
Рафаэль:
— Ты всё ещё ранена.
Эссельт:
— Я знаю. Поэтому я и не покидала храм.
Я похлопала ладонью по месту рядом с собой, приглашая его сесть, и вновь опустила взгляд на раковину у себя в руках.
Рафаэль:
— Звучит ужасно.
Он лениво покрутил в пальцах флейту, а затем без всякого предупреждения лёгко стукнул меня ею по макушке.
Рафаэль:
— На раковине так не играют. Будь у неё чувства, она бы уже умерла от стыда.
Эссельт:
— Тогда научи меня играть как следует. Мне нравится эта мелодия.
Рафаэль:
— Почему?
Эссельт:
— Наверное… потому что всякий раз, когда я слышу, как Ты её играешь, моя боль исчезает.
Так же как никто не осмеливался без серьёзной причины приблизиться к храму, так никто не решался подойти и к башне, где меня когда-то держали в заточении.
Эссельт:
— Я думала, что, сбежав из башни, почувствую себя лучше. Но, похоже, это не так.
Рафаэль:
— Твоя клетка не в башне. Ты не можешь покинуть ни храм, ни ту башню, потому что боишься потерять свободу идти куда захочешь. Но как только рана заживёт, тебя уже ничто не удержит.
Он вынул раковину из моих рук и поднёс к губам, словно проверяя её звучание.
Рафаэль:
— Слушай внимательно, если хочешь научиться.
Мелодия поднялась в воздух. Она сплелась с вечерним ветром и лунным светом, а затем поплыла вдаль — лёгкая, прозрачная, почти неуловимая. Я прислонилась к плечу Рафаэля и позволила вибрации его груди медленно проникать мне в кости. Пока он играл, что-то глубоко внутри меня дрожало, отзывалось, словно узнавая давным-давно забытое.
Рафаэль:
— Этот остров, этот край — ничто из этого не должно становиться непреодолимым препятствием на пути к твоей свободе. Сколько бы имён ни дарили тебе жители Ромирро, ты не обязана воплощать ни одно из них. Чтобы стать кем-то, мало, чтобы тебя так назвали. Ты сама должна согласиться принять эту роль.
Эссельт:
— Одно из этих имён — «Невеста Морского Бога». А если я не хочу ею быть?
Рафаэль:
— Тогда и не будь.
Эссельт:
— Но мне почему-то… жаль просто так это отпустить.
Я глубоко вздохнула и посмотрела на огни, тянущиеся от храма к дальним уголкам города.
Эссельт:
— Когда-то я любила Ромирро. Я хотела вечно защищать его и спасти от пророчества.
Рафаэль:
— К несчастью, он первым отказался от тебя.
Эссельт:
— Для горожан я всего лишь орудие. Они верят, что я спасу им жизни.
Рафаэль:
— А ты хочешь, чтобы все эти люди исчезли?
Эссельт:
— Если бы я сказала, что хочу, Ты бы исполнил моё желание?
Рафаэль:
— Если бы это помогло тебе влюбиться в меня.
Я ненадолго прикрыла глаза. Попыталась представить их смерть. Но внутри не родилось ничего, кроме пустоты.
Эссельт:
— …Я пыталась вообразить, что они умирают. Но не думаю, что это сделало бы меня счастливой.
Рафаэль:
— Тогда что сделало бы?
Когда я не ответила, он протянул мне длинный свиток.
Рафаэль:
— Его принесли придворные дамы.
Я опустила взгляд вниз и заметила у ступеней храма нескольких служанок. Почувствовав мой взгляд, они поспешно склонились в поклоне.
Эссельт:
— …Полагаю, они хотят, чтобы я возглавила ритуалы первого дня Праздника Благодарения Морю.
Рафаэль:
— Понятно. Значит, Ромирро пытается склонить тебя на свою сторону. Когда придёт время, тебе придётся встретиться лицом к лицу со многими из тех, кто когда-то тебя отверг.
В его глазах мелькнула почти игривая искра. Он отвёл с моего лица прядь волос, которую тронул ветер.
Рафаэль:
— И каков будет твой ответ?
Эссельт:
— А Ты бы как поступил?
Рафаэль:
— Будь я на твоём месте…
Его палец медленно скользнул вниз и замер над моим вздрагивающим сердцем.
Рафаэль:
— Я бы спросил это сердце, что способно сделать его счастливым.
Вольный перевод мифа Rafayel: Tears of Romirro | Love and Deepspace