LaDs

«Есть любовь, которая не просит остаться — она просит лишь одного: дойти до конца, даже если этим концом станет море, где утрата и вечность наконец произносят одно и то же имя». «Туда, где кончается разлука» Дома, прежде скрытые под водой, вновь показались из глубины...

«Иногда сердце узнаёт истину не в тишине признания, а в тот миг, когда гибель уже раскрыла объятия, а ты всё равно тянешься не прочь — а к тому, кого боишься потерять сильнее, чем саму жизнь». Путь от башни до храма был недолгим. И всё же мне казалось, будто мы шли целую вечность. После того дня всё продолжилось так, словно ничего не изменилось. Но на самом деле изменилось всё. Мы больше не стояли по утрам, глядя на бледный свет у линии горизонта. Не зажигали все свечи в храме в особенно холодные ночи...

«Есть клятвы, которые не исчезают со временем — они лишь ждут, пока память вернётся и заставит сердце вновь прожить то, что оно когда-то не выдержало». Боль в плече вырывает меня из забытья. Я открываю глаза — и первое, что вижу, заставляет дыхание застрять в груди. Башня. Та самая, холодная, каменная, знакомая до отвращения. Мои руки и ноги скованы цепями. Где-то рядом раздаётся влажный, липкий звук — будто что-то рвут и сдирают с живой плоти. В воздухе стоит тяжёлый, гнилостный запах рыбы. Я медленно поднимаю взгляд...

«Есть моря, которые дарят человеку не покой, а короткую передышку — вечер, в котором можно смеяться, слушать музыку и почти поверить в счастье, прежде чем волна вновь напомнит: у всякой нежности есть глубина, а у всякой глубины — свой голод». Когда в огромный костёр полетел факел, увитый цветущими лозами и морскими раковинами, и над берегом взвились пляшущие языки пламени, Праздник Благодарения Морю официально начался. Я спустилась с возвышенной площадки у берега, передала Посох Призыва Верии на хранение и сняла с головы тяжёлую корону...

«Иногда исцеление приходит не как свет, а как чужая прохладная ладонь на пылающей коже; и в такие минуты страшнее боли становится лишь одно — понять, что ты уже ждёшь этого прикосновения». Когда мы вернулись в Ромирро, Рафаэль сразу же заточил меня в храме. Он велел мне не выходить наружу, пока рана полностью не затянется. Я не понимала, отчего он проявляет такую чрезмерную осторожность, но спорить не стала. В конце концов, было в этом и нечто неожиданно приятное: Рафаэль остался в Ромирро. И всё же рана на спине вела себя странно...

«Есть бездны, что манят не гибелью, а памятью: стоит лишь однажды заглянуть в их тёмное зеркало — и уже невозможно понять, что тянет тебя глубже, страх или имя, которое сердце узнало прежде разума». Рафаэль плыл сквозь чернильно-чёрную толщу воды, и серебристый свет, скользивший по его хвосту, распадался на жемчужные искры. Они тянулись за ним тонким мерцающим следом, будто сама тьма моря не смела коснуться его без благоговения. Сразу за ним двигалось костяное существо, на чьей спине сидела я. Эссельт:...

«Иногда сердце начинает тянуться не к тому, кто дарит покой, а к тому, кто уводит тебя всё глубже — туда, где страх уже неотделим от желания узнать». Хаукерн и его приспешники были заключены в водяную клетку под грохочущим водопадом. Я заботилась о них… со всей тщательностью, на какую только была способна. Я слишком хорошо понимала: Рафаэль не пощадил Хаукерна лишь затем, чтобы дать мне возможность насладиться местью. Для него у бывшего кастеляна, несомненно, оставалась какая-то ценность. Я пыталась...

«Когда буря зовёт по имени, даже утопающий узнаёт в её голосе судьбу — и либо склоняет голову перед бездной, либо учится дышать в её глубине». Рёв бури, приглушённый толщей воды, доносился до меня, словно далёкая песнь китов. Моё тело казалось невыносимо тяжёлым, будто само море придавило меня ко дну, не позволяя подняться. Но сквозь эту тяжесть, медленно, как свет сквозь мутную глубину, проступали образы из сна... Прежний кастелян: — …Книга Морского Бога не может ошибаться. Эссельт — Невеста Морского Бога и наша единственная надежда...

«В час, когда луна умрёт в небе, а волны забудут берег, выбери: утонуть в старой жизни или родиться в моей буре». Чёрное море готово поглотить мир. Последний ковчег человечества — город Ромирро — стоит на уединённом острове. «Да свершится лунное затмение, и в конце третьей ночи Ромирро будет стёрт с лица земли, погрузившись в пучину океанских волн». Книга Морского Бога, предрёкшая все перемены мира, возвестила день, когда человечество скроется под водой — в самую первую ночь. Разъярённая толпа: — Морской Бог оставил нас...

«Прежде чем снег перестанет... Я буду ждать нашей встречи». Золотые Аэнзу рождены из силы Зейна. Где бы он ни находился сейчас, каждая птица чувствовала его присутствие. Птица, которую я принесла из Шпиля Аэнгру, пошатнулась, а затем снова взмахнула крыльями. Она летела вглубь башни. Эссельт: (Кажется, Зейн всё ещё в Божественной Башне...) Ступив в пустоту, я ощутила, как земля уходит из-под ног, и меня охватила внезапная невесомость, от которой ёкнуло сердце. Вокруг меня кружился хоровод золотых Аэнзу, их танец был знакомым зрелищем, что не вызывало удивления...

«Я бы предпочла... чтобы ты никогда меня не любил». Мне казалось, в Шпиле Аэнзу прошла целая вечность. Но, вернувшись в Божественную Башню, я застала луну на том же месте — она даже не успела склониться к западу. Зейн по-прежнему спал. Я бережно вернула кулон на его место и, не в силах сдержаться, коснулась пальцами его лба, разглаживая легкую морщинку тревоги. Он не пожалел для меня ничего, отдав всё ради моего будущего, ради мира, что должен был стать моим домом. Теперь этой обители грозил крах, и я была обречена погибнуть вместе с ним...