Начало истории Предыдущая глава
На пятый день уколов кошка подняла голову, когда Екатерина вошла на кухню. На шестой - доползла до миски с водой. Пила долго, жадно, расплёскивая. Екатерина стояла у плиты и слушала стук языка о воду.
На седьмой день кошка поела. Сама, без уговоров. Встала с коврика, дошла до миски - тем же маршрутом, будто и не болела, будто тело помнило путь, пока голова горела, - и начала есть. Медленно, осторожно, по гранулке. Но ела.
Екатерина смотрела из дверного проёма и поймала себя на том, что улыбается. Губы растянулись сами - она не решала, не думала, просто улыбнулась. Как улыбается человек, когда видит, что пациент пошёл на поправку.
Давно она не улыбалась. Не помнила, когда в последний раз.
Кошка доела, постояла у миски секунду, потом развернулась и пошла обратно к батарее. На полпути остановилась. Повернула голову - не к Екатерине, просто в сторону, будто прислушиваясь к чему-то. Постояла. Потом легла на коврик, свернулась, и уши расслабились.
Она шла на поправку. Медленно, как и всё у неё - медленно и молча.
---
Через два дня Екатерина поехала на рынок. Не за творогом - за мясом. Курица, самая дешёвая часть. Дома сварила бульон, остудила, налила в миску. Кошка нюхала долго, подозрительно. Потом начала лакать. И лакала, пока миска не опустела.
– Ну вот, - сказала Екатерина, забирая миску. - Видишь, не всё так плохо.
Она вымыла миску и поставила в сушилку. Миска была новая - белая, керамическая, с нескользящим дном. Екатерина купила её неделю назад, в зоомагазине. Вместо старого блюдца.
Блюдце она убрала в шкаф. На всякий случай.
Новая миска стояла на полу. Не блюдце на время - миска насовсем. Екатерина понимала это, но не говорила вслух. Некоторые вещи не нужно проговаривать - они случаются через предметы. Через миску, через корм, через коврик, который она постирала и положила обратно к батарее. Через то, как она теперь ходит по квартире - мягко, чтобы не греметь, не пугать.
В тот вечер, сидя на табурете, она сказала:
– Надо тебя как-то называть. А то всё «кошка» да «кошка». Ты не просто кошка. У тебя ухо надорванное и глаза как в тумане. Ты конкретная кошка.
Кошка лежала на коврике, уши направлены на голос.
– Дымка, - сказала Екатерина. Попробовала на слух. - Дымка. Шерсть у тебя дымчатая. Была бы рыжая - назвала бы Огоньком. Но ты серая. Дымка.
Кошка повернула ухо - правое, целое - чуть сильнее. Может, на звук «Д». Может, просто так.
– Ладно, Дымка, - сказала Екатерина. - Решено.
Слово «временно» больше не звучало. Не потому что Екатерина решила оставить кошку - она давно её оставила. Просто перестала притворяться.
---
Январь прошёл тихо. Морозы держались ровные, батарея грела, Дымка лежала на коврике и иногда подходила к Екатерине сама. Не только вечером, на привычном табурете. Утром, когда та варила кашу. Днём, когда сидела в кресле с книгой. Подходила, садилась рядом. Не тёрлась, не мяукала - просто была рядом. И Екатерина протягивала руку, клала на спину, и обе сидели так - минуту, пять, десять.
Дымка больше не вздрагивала от прикосновений. Привыкла. Знала эту руку - жилистую, тёплую, пахнущую хозяйственным мылом и геркулесом. Знала шаги - мягкие, в тапочках, чуть шаркающие. Знала голос - низкий, ровный, без сюсюканья.
---
Февраль принёс оттепель, потом снова мороз, потом опять оттепель. Екатерина стала выходить из дома чаще - в магазин, в аптеку, просто пройтись. Раньше выходила раз в три-четыре дня, по необходимости. Теперь - почти каждый день. Нужен корм, нужен наполнитель, нужны витамины - курс закончился, ветеринар назначил новый. Поводов стало больше.
На лестнице она стала здороваться с соседями. Не потому что захотела - потому что встречала их чаще. Наташа с третьего этажа, у которой такса, останавливалась поговорить: «Как ваша кошечка? Лида говорила, болела?» Екатерина отвечала коротко - «лучше», «нормально» - но отвечала. Раньше кивала и шла мимо.
Фёдор Степанович с первого этажа больше не приходил. Видимо, Лидия Константиновна провела с ним беседу. Или он сам понял, что запах из подвала, а не из четвёртой квартиры. Или просто нашёл другой повод для недовольства. В любом случае - не беспокоил.
---
В марте Лидия Константиновна пришла с пирожками. Капустные, горячие, в кухонном полотенце. Она приходила теперь раз в неделю, иногда чаще. Не за солью - просто так. Садилась на табурет, пила чай, рассказывала подъездные новости. Наташка с третьего поругалась с мужем. Петровы со второго делают ремонт, стучат с утра до ночи. Аптека на углу закрылась, теперь ходить дальше.
Екатерина слушала, кивала, иногда вставляла слово. Дымка лежала на коврике и тоже слушала. При голосе Лидии Константиновны она больше не поднимала голову - привыкла. Чужой голос стал знакомым.
В тот день, в марте, Лидия Константиновна рассказывала про внука - приезжал на выходные, привёз торт.
– Хороший парень, - говорила она, отщипывая пирожок. - Учится, работает. Не забывает бабку. Звонит через день, а то и каждый день.
Она помолчала и добавила - будто невзначай, будто просто к слову:
– Слушай, Кать. Твой-то звонил мне на днях. Игорь. Номер мой откуда-то нашёл. Спрашивал, как ты.
Екатерина держала чашку и не пошевелилась. Только пальцы сжались чуть сильнее. Лидия Константиновна смотрела на неё - осторожно, краем глаза.
– Я сказала - нормально. Здорова. Кошку себе завела, ходит за ней.
Тишина.
– Он спросил - какую кошку. Я сказала - слепую, из коробки. Он помолчал.
Екатерина поставила чашку на стол. Аккуратно, чтобы не стукнула.
– Спасибо, Лида, - сказала она тем же голосом, каким говорила «соль в шкафу» и «ей здесь недолго». Ровным, закрытым.
Лидия Константиновна не стала допрашивать. Доела пирожок, допила чай, попрощалась и ушла.
Екатерина сидела за столом и смотрела в окно. На улице таял снег, с крыши капало, по стеклу ползли мутные капли. Дымка лежала на коврике, ухо повёрнуто к хозяйке.
Игорь звонил. Нашёл номер соседки, позвонил ей. Не матери - соседке. Потому что матери звонить - значит сделать первый шаг. А первый шаг - это признать, что был неправ. Или что соскучился. Или и то, и другое. И для него это так же тяжело, как для неё.
Три года назад они поссорились из-за дачи. Он хотел продать - деньги нужны, ипотека, семья. Она не хотела - дача от родителей, двадцать лет туда ездили, яблони она сама сажала. Он сказал: «Мама, ты за деревья держишься, а за людей - нет». Она сказала: «Ты за деньги держишься, а за память - нет». Дачу он так и не продал. Но оба замолчали, и молчание затянулось на три года. Как рана, которую не обработали - заросла, но криво. Как надорванное ухо.
Екатерина встала из-за стола, вымыла чашки, протёрла стол. Обычные действия, привычные руки. Дымка на коврике подняла голову и повернула уши - следила за движениями хозяйки по звуку.
– Ничего, - сказала ей Екатерина. - Просто чай убираю.
Она прошла в комнату. Остановилась у полки. Фотография в деревянной рамке лежала лицом вниз, как три года назад. Серый слой пыли на обратной стороне.
Екатерина постояла. Потом пошла дальше, к креслу. Села. Взяла книгу. Не читала - держала.
---
Апрель пришёл мягко. Снег стаял, земля подсохла, из-за рамы потянуло сыростью и чем-то живым - землёй, набухающими почками. Солнце светило дольше, и к четырём часам кухня заливалась рыжим вечерним светом.
Дымка переместилась с коврика на подоконник. Батарея остыла - отопление убавили, стало тепло и без неё. Подоконник был широкий, старый, с облупившейся краской. Кошка запрыгнула туда сама - сначала на табурет, потом на подоконник. Два прыжка, выверенных по звуку и памяти. И легла, вытянувшись вдоль стекла.
Однажды утром Екатерина открыла окно. Не форточку - окно, настежь. Первый раз за зиму. Воздух хлынул в кухню - сырой, свежий, пахнущий талой водой и асфальтом.
Дымка подняла голову. Повернула морду к окну. Ноздри раздулись - нюхала. Усы задвигались, ловя потоки воздуха. Уши - оба, и целое, и надорванное - развернулись вперёд. Звуки улицы: машина проехала, ребёнок крикнул во дворе, хлопнула дверь подъезда, птица запела на дереве.
Кошка сидела на подоконнике, слепая, с надорванным ухом, и слушала весну. Не видела её - слышала и чувствовала. Ветер шевелил шерсть на морде, и Дымка чуть щурилась - не от света, а от ветра.
Екатерина стояла рядом, облокотившись на косяк. Смотрела на кошку. Потом - в окно. Двор просыпался: Наташа с третьего этажа выгуливала таксу, дети шли в школу с рюкзаками, дворник сгребал в кучу прошлогоднюю листву.
Пять месяцев. С октября по апрель. Коробка у подъезда, мокрый картон, мутные глаза. Три дня молчания за холодильником. Ухо, первый раз повернувшееся на голос. Первый шаг к миске. Ветеринар. Лоток. Корм. Тапочки в шкаф. Стул на место. Рука на спине. Болезнь. Уколы. Бульон из куриных шеек. Миска вместо блюдца. Имя.
Пять месяцев - и у неё есть кому рассказать, как кошка нашла батарею в темноте. Как натыкалась на мебель по ночам. Как терпела уколы. Как не мяукала ни разу - ни одного звука за пять месяцев.
Есть что рассказать. Не было - а теперь есть.
Екатерина закрыла окно и ушла из кухни. Дымка осталась на подоконнике.
В комнате Екатерина подошла к тумбочке. Телефон лежал на зарядке - старый, кнопочный, с потёртым экраном. Она взяла его в руку. Повертела. Экран засветился, показал время.
Она нажала кнопку «Контакты». Пролистала. «Игорь». Номер она не удаляла. Не звонила, но не удаляла.
Палец завис над кнопкой «Вызов». Екатерина стояла, держала телефон, смотрела на экран. Сердце стучало ровно, но в горле стало тесно. Как перед уколом - знаешь, что надо, знаешь, что будет больно, но всё равно надо.
Она положила телефон. Вышла на кухню. Дымка сидела на подоконнике, уши развёрнуты к окну. За окном птица пела - монотонно, настойчиво.
Екатерина вернулась в комнату. Взяла телефон. Нажала «Вызов».
Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.
Щелчок.
– Алло? - Голос Игоря. Не изменился - или изменился, но она не заметила, потому что это его голос, и он звучит как его голос, даже через три года.
Пауза. Секунда. Две.
– Игорь, - сказала Екатерина. Голос не дрогнул. - Это мама.
Тишина на том конце. Она слышала его дыхание. Тяжёлое, неровное.
– Мам, - сказал он.
Ещё одна пауза. Короче первой.
– Игорь, у меня тут кошка, - сказала Екатерина. И сама удивилась тому, что именно это сказала. Не «как ты», не «извини», не «надо поговорить». А просто - «у меня тут кошка». - Слепая. В октябре подбросили в коробке у подъезда. Я её забрала.
Она говорила и сама слышала свой голос со стороны - ровный, обычный, как будто рассказывает соседке про погоду. Но внутри, под голосом, под ровными словами, было другое. Было то, что заставило взять телефон. Не вина, не обида, не примирение. Радость. Простая, маленькая радость, которой захотелось поделиться. Как кошка нашла батарею в первую ночь. Как сидит на подоконнике и слушает ветер. Как называется Дымка.
– Слепая? - переспросил Игорь. - Совсем?
– Совсем. Оба глаза. Но она по квартире ходит сама. Всё выучила. Знает, где миска, где лоток, где батарея.
– Мам...
– Она ни разу не мяукнула. За пять месяцев - ни звука. Молчит. Но слышит всё. Каждый шаг, каждое слово. Уши у неё поворачиваются, как антенны.
Игорь молчал. Потом сказал - тихо, так, что она еле расслышала:
– Я рад, что ты позвонила.
Екатерина закрыла глаза. Открыла. Посмотрела в окно - за стеклом двор, апрельское солнце, тень от дерева на асфальте.
– Я тоже, - сказала она. Коротко. Как привыкла.
Они проговорили двадцать минут. Не про дачу, не про обиды. Про кошку, про соседку Лидию, про зиму. Игорь рассказал, что дочка пошла в первый класс - Екатерина этого не знала.
– Приезжайте, - сказала она. Само вырвалось. - Летом, когда каникулы.
– Приедем, - сказал Игорь.
Когда положила трубку, в кухне было тихо. Дымка слезла с подоконника, прошла привычным маршрутом к миске, попила воды. Потом подошла к ногам Екатерины - та стояла в дверях кухни, держа телефон в руке.
Кошка села рядом. Бок к тапочке. Уши расслаблены, хвост обёрнут вокруг лап. Знакомая поза, знакомое место.
Екатерина нагнулась, подняла её - осторожно, двумя руками. Кошка не вздрогнула. Легла на руки, подобрала лапы, опустила голову. Екатерина прижала её к себе и пошла в комнату.
На полке, между стопкой книг и настольной лампой, лежала фотография в деревянной рамке. Лицом вниз. Пыль на обратной стороне - серая, ровная.
Екатерина одной рукой держала кошку, другой - подняла рамку. Протёрла пыль рукавом халата. Поставила фотографию лицом вверх. На снимке - она и Игорь, лет десять назад, на той самой даче, у яблони. Оба смеются.
Она вернулась на кухню. Села на табурет. Дымка лежала на коленях, тёплая, тяжёлая. За окном темнело, апрельские сумерки ложились на двор мягкой синевой. На столе стоял остывший чай.
Екатерина положила ладонь на спину кошки. Погладила - медленно, от головы к хвосту. Дымка лежала неподвижно. Потом - тихо, так тихо, что Екатерина сначала решила, что показалось, - кошка заурчала.
Не громко. Не раскатисто. Едва слышно - как далёкий мотор, как провода на ветру, как что-то живое внутри маленького тела, что молчало пять месяцев и наконец заговорило.
Екатерина замерла. Рука на спине. Урчание под ладонью - ровное, хрупкое. Первое за пять месяцев.
Она не улыбнулась. Не заплакала. Просто сидела и слушала. Дымка урчала. За окном темнело.
А ваши животные дают вам повод больше общаться с близкими?