Батарея на кухне грела неровно - то раскалялась, то остывала, будто дышала. Екатерина Матвеевна стояла у плиты, помешивая кашу, и слушала это сипение труб. Октябрь в этом году торопился: листья облетели за неделю, ветер гнал их по двору сухими горстями, а к ночи уже подмерзали лужи.
Каша булькнула, и Екатерина сняла кастрюлю с огня. Переложила в тарелку ровно половину - вторую половину убрала в холодильник, на завтра. Так было проще. Не надо думать, что готовить, не надо стоять у плиты лишний раз. Сварила раз - хватит на два дня.
Она села к столу и стала есть, глядя в окно. Двор был пуст. Качели у детской площадки покачивались сами по себе - ветер. Скамейка у подъезда мокрая, на ней никто не сидел. Да и кому сидеть - холодно уже.
В аптеку надо было сходить ещё вчера. Рецепт на давление выписали в прошлый четверг, а она всё откладывала. Не потому что далеко - аптека через дорогу, три минуты. Просто не хотелось одеваться, выходить, здороваться с кем-нибудь в подъезде. Разговоры эти ни о чём - «как здоровье, Екатерина Матвеевна?», «а что-то вас давно не видно». А что отвечать? «Нормально». Всегда нормально.
Она доела кашу, вымыла тарелку и поставила в сушилку. Халат в мелкий цветок, тапочки тёплые, волосы коротко стрижены. Всё у Екатерины Матвеевны было устроено так, чтобы поменьше возиться. Поменьше думать.
На полке в комнате, между стопкой книг и настольной лампой, стояла фотография в деревянной рамке. Лицом вниз. Она повернула её так три года назад, после того разговора, и с тех пор не трогала. Пыль на обратной стороне рамки лежала ровным серым слоем.
Екатерина оделась, сунула рецепт в карман пальто и вышла из квартиры. Четвёртый этаж, лифта нет. На первом этаже пахло варёной капустой - Фёдор Степанович опять готовил щи.
Дверь подъезда открылась тяжело - петли скрипели с лета, никто не смазывал. Екатерина шагнула на крыльцо и остановилась.
Справа, у стены, между водосточной трубой и мусорным баком, стояла коробка. Обычная картонная, из-под бананов, мятая, с потёками от дождя. Верх закрыт неплотно - из щели торчал край грязно-серой мокрой тряпки.
Екатерина посмотрела на коробку и пошла дальше. Мало ли что люди выставляют. Может, тряпки старые, может, обувь ненужную. Бросают у подъезда - авось кто заберёт.
В аптеке она простояла в очереди минут десять. Забрала лекарство, расплатилась, вышла. Дождь начинался - мелкий, косой, противный. Она прибавила шагу.
У подъезда коробка стояла на том же месте. Только теперь клапан отогнулся сильнее, и Екатерина увидела - край тряпки дёрнулся, чуть сдвинулся. Она остановилась. Дождь сёк по плечам, капли стучали по картону. Коробка размокала.
Она подошла ближе и заглянула.
На дне, на мокрой тряпке, лежала кошка. Не котёнок - взрослая, худая, со свалявшейся шерстью. Дымчатая, с тёмными кончиками - когда-то, наверное, была красивая. Левое ухо надорвано, зажило криво, край неровный. Кошка лежала неподвижно, только бок поднимался и опускался - дышала. Глаза были открыты, но странные: мутные, бледно-голубые, затянутые белёсой плёнкой. Кошка смотрела - и не смотрела. Смотрела мимо.
«Выбросили», - подумала Екатерина. Не «потерялась», не «убежала» - именно выбросили. Коробку поставили аккуратно, тряпку подложили. Специально. Кто-то принёс, поставил и ушёл. Может, ночью, чтобы соседи не видели.
Она выпрямилась, посмотрела на подъездную дверь. Дождь усиливался. Коробка темнела от воды, бока проседали. Ещё час - и размокнет совсем.
«Не моё дело», - сказала себе Екатерина и потянула дверь на себя.
Поднялась на площадку первого этажа. Остановилась. Постояла. Посмотрела на ступени вверх - к себе, на четвёртый. Посмотрела на дверь вниз - к подъезду, к коробке.
Выругалась тихо, про себя. Развернулась и спустилась обратно.
Коробку она подняла обеими руками. Кошка внутри не шелохнулась - только ухо дёрнулось, целое, правое. Мокрый картон гнулся, дно провисало. Екатерина прижала коробку к себе, толкнула дверь плечом и начала подниматься.
Шестнадцать ступеней на пролёт. Она считала и злилась.
«Совести нет у людей. Выбросили, как тряпку. Старую, больную - в коробку и на улицу. В октябре. Под дождь».
Злость была удобная. Она направлена не на себя, не на кошку - на тех, кто бросил. С такой злостью проще нести мокрую коробку на четвёртый этаж без лифта.
В квартире она поставила коробку на пол в кухне и села на табурет. Отдышалась. Руки были мокрые, пальто в потёках. Кошка в коробке лежала так же - не двигалась, не мяукала. Только дышала.
Екатерина наклонилась, посмотрела ближе. Помахала рукой перед мордой кошки - никакой реакции. Глаза мутные, плёнка белёсая. Не следит за движениями, не поворачивает голову. Не видит.
Она достала из шкафа старое полотенце, расстелила в углу, между холодильником и стеной. Достала кошку из коробки - осторожно, двумя руками. Та была лёгкая, рёбра прощупывались. Шерсть свалялась на боках, у хвоста колтуны. Медсестринский глаз привычно отметил надорванное ухо: давняя рана, заросла без обработки.
Она положила кошку на полотенце. Та сжалась в комок, подобрала лапы под себя и замерла. Не шипела, не царапалась - просто замерла, как неживая.
Екатерина поставила перед ней блюдце с водой и второе - с размятой кашей. Отошла к столу и села.
– Ешь, - сказала она. Не ласково, не строго. Просто сказала.
Кошка не шелохнулась.
Екатерина пожала плечами, повесила мокрое пальто на вешалку и пошла переодеваться.
«Временно, - подумала она. - Завтра разберусь. Может, кто из соседей заберёт».
К вечеру кошка не съела ни крошки. Блюдце с кашей стояло нетронутое, вода тоже. Кошка забилась за холодильник - в щель между ним и стеной, где тепло от мотора и темно. Екатерина заглянула - кошка сидела, поджав лапы, морда уткнулась в угол. Уши прижаты.
– Ну и сиди, - сказала Екатерина и выключила свет на кухне.
Ночью она проснулась и лежала, слушая тишину. Квартира молчала. Но теперь Екатерина знала, что на кухне кто-то ещё есть. Кто-то живой. Она повернулась на бок и закрыла глаза.
---
Утром каша на блюдце была нетронута. Вода тоже. Кошка сидела в той же щели. Екатерина убрала вчерашнее, положила свежее. Каша, размятая вилкой, мягкая. Блюдце с водой.
– Есть надо, - сказала она кошке, не глядя в щель.
На следующий день - то же самое. Ни еды, ни воды. Екатерина проверяла утром и вечером. Сначала проверяла с раздражением - «ну что, опять не ела?» Потом с чем-то другим, чему не стала давать названия.
Ещё через день она села на табурет рядом с холодильником и заговорила. Привычка осталась с работы: в процедурном кабинете она всегда комментировала свои действия. «Так, набираем раствор. Протираем спиртом. Не дёргайтесь, быстро будет». Тридцать лет эти фразы заполняли тишину. Потом тишина вернулась, и фразы стали не нужны.
Сейчас они вернулись сами.
– Так, - сказала Екатерина, переливая воду из чайника в блюдце. - Свежая вода, комнатной температуры. Каша геркулесовая. Можно, конечно, корм купить, но это мы ещё подумаем. Потому что ты тут временно.
Она замолчала. Из-за холодильника - ни звука.
– Я, между прочим, с тобой разговариваю, - сказала Екатерина громче. - Могла бы хоть ухом шевельнуть.
Тишина. Потом - едва заметное движение. Правое ухо кошки повернулось в сторону голоса. Чуть-чуть, на полсантиметра. Но Екатерина заметила.
Она замерла на табурете с блюдцем в руках.
Ухо двинулось снова - теперь левое, надорванное. Кошка слушала. Не видела, но слышала. Голос - единственное, за что она могла зацепиться в этой чужой темноте.
Екатерина поставила блюдце на пол. Медленно, чтобы не стукнуть. И продолжила говорить - тише, ровнее.
– В общем, вода вот тут, справа от тебя. Если высунешь нос - найдёшь. Каша рядом. Не отравлю, не бойся. Я тридцать лет людям уколы ставила - ни разу не ошибалась в том, что ввожу.
Из-за холодильника послышался звук. Не мяуканье - что-то между вздохом и шорохом. Кошка сдвинулась. Совсем немного, но сдвинулась.
Екатерина сидела на табурете и разговаривала с кошкой ещё полчаса. Рассказывала про погоду - дождь кончился, но ветер остался. Про аптеку - что лекарство от давления подорожало, а от давления не помогает. Про соседку сверху, Лидию Константиновну, которая вечно заходит за солью, хотя соль у неё есть.
К вечеру каша на блюдце уменьшилась. Не сильно - может, пару ложек. Но уменьшилась. И воды стало чуть меньше.
Екатерина посмотрела на блюдце и ничего не сказала. Вымыла посуду, протёрла стол, выключила свет на кухне. Легла в постель.
В темноте она слушала. Тишина. Потом - тихий стук языка о воду. Кошка пила.
---
На следующий день в дверь позвонили. Екатерина открыла - на пороге стояла Лидия Константиновна. Семьдесят два года, полная, подвижная, в фартуке поверх кофты. Всегда в фартуке - будто только от плиты.
– Катя, у тебя соль есть? А то я забыла купить, - сказала она, уже протискиваясь в прихожую. Глаза у Лидии Константиновны были быстрые - заметила всё за секунду. И тапочки у двери, и пальто на вешалке, и запах - не запах, а отсутствие запаха. Сигареты Екатерина не курила, еду почти не готовила, духами не пользовалась. Квартира пахла чистотой и пустотой.
Но Лидия Константиновна пронюхала другое. Она дошла до кухни, посмотрела на пол и увидела блюдце.
– Ой, - сказала она. - А это что у тебя?
– Соль в шкафу, верхняя полка, - сказала Екатерина, не двигаясь с места.
Но Лидия Константиновна уже присела - тяжело, с оханьем - и заглядывала в щель за холодильником.
– Батюшки, кошка! Откуда?
– У подъезда стояла. В коробке.
– Бедная какая. Тощая! А что с глазами?
– Не видит.
Лидия Константиновна выпрямилась, держась за край стола. Посмотрела на Екатерину - внимательно, с тем выражением, которое Екатерина терпеть не могла. Сочувствие пополам с любопытством.
– Себе берёшь?
– Нет. Временно. Отдам кому-нибудь.
– А кому? Слепую-то?
– Найду, - коротко сказала Екатерина и достала из шкафа пачку соли. - Вот, держи.
Лидия Константиновна взяла соль, но уходить не торопилась. Стояла в дверях кухни, смотрела на блюдце с кашей.
– Ей бы корм купить. Специальный, для пожилых. В зоомагазине есть, тут недалеко.
– Я знаю, где зоомагазин, - сказала Екатерина. - Ей здесь недолго жить.
Лидия Константиновна покивала с таким видом, будто поверила. Обе знали, что не поверила.
Когда соседка ушла, Екатерина постояла в прихожей. Через пять минут сверху донёсся приглушённый голос: Лидия Константиновна уже кому-то рассказывала. Громко, как все, кто плохо слышит.
К вечеру о кошке знал весь подъезд.
---
Дни пошли одинаковые. Утром - каша себе и кошке. Блюдце у холодильника. Потом кресло, книга, радио на подоконнике.
Кошка ела мало, но ела. Вылезала из-за холодильника, когда в квартире было тихо. Двигалась медленно - вытягивала лапу, ставила, проверяла, и только потом переносила вес.
Екатерина наблюдала. Не нарочно - просто замечала. Медсестринская привычка: следить за пациентом, фиксировать изменения. Первые три дня кошка не выходила дальше метра от холодильника. На четвёртый - дошла до ножки стола. На пятый - до порога кухни. Дальше не шла.
На шестой день Екатерина поймала себя на том, что переставила тапочки от двери в шкаф. Чтобы кошка не споткнулась. Подумала об этом - и рассердилась на себя.
«Ещё чего. Тапочки из-за кошки переставлять. Она тут временно».
Но тапочки из шкафа не достала.
---
К концу недели кошка освоила кухню. Маршрут был один: от щели за холодильником к блюдцу с едой, от блюдца к лотку (Екатерина купила самый дешёвый в том самом зоомагазине), от лотка обратно за холодильник. Три точки, три отрезка. Больше кошка никуда не ходила.
Екатерина заговаривала с ней теперь не только из раздражения. Утром, ставя блюдце: «Готово, иди». Вечером, убирая остатки: «Мало ела. Надо больше». Перед сном, проходя мимо кухни: «Спи давай. Нечего шастать».
Кошка не мяукала. За всю неделю - ни звука. Ни мяуканья, ни мурчания, ни шипения. Молчала. Как будто разучилась или забыла. Или решила, что незачем.
Единственный ответ - уши. Они двигались на голос Екатерины, оба, синхронно. Поворачивались, как маленькие локаторы. Правое - целое, подвижное. Левое - надорванное, двигалось тяжелее, но двигалось. Кошка слышала всё. И голос, и шаги, и скрип табурета, и шум воды в раковине. Весь её мир был из звуков.
---
На десятый день, ночью, Екатерина проснулась от стука.
Не громкого - глухого, мягкого. Будто что-то задело что-то. Потом тишина. Потом - шорох. И снова стук, другой - острее, короче. И снова тишина.
Она лежала и слушала. Стук - это кошка. Кошка вышла из кухни. Идёт по коридору. Натыкается на стены, на мебель, на дверной косяк. Останавливается. Ждёт. Идёт дальше. Натыкается снова.
Екатерина хотела встать, включить свет, посмотреть. Но не встала. Лежала в темноте и слушала, как кошка исследует её квартиру. Шаг - стук - тишина - шаг. Медленно, на ощупь, вслепую. В буквальном смысле - вслепую.
Стук о ножку стула в комнате. Шорох - обошла. Стук о тумбочку в прихожей. Пауза - долгая, секунд тридцать. Потом лёгкие шаги назад, к кухне. Кошка возвращалась. Маршрут не сложился - слишком много препятствий, слишком много неизвестного. Она ушла обратно в свой угол, за холодильник, где всё знакомо и безопасно.
Екатерина лежала в темноте и слушала. Кошка ходит по чужому дому, не видя ни стен, ни углов. Запоминает телом: тут стул, тут порог. И знает, что темнота - навсегда.
Она повернулась на бок, натянула одеяло. В кухне было тихо - кошка вернулась в свой угол.
---
Утром Екатерина встала раньше обычного. Пошла на кухню - и остановилась в дверях.
Кошка лежала не за холодильником. Она лежала на коврике у батареи, свернувшись в клубок. Нашла тёплое место. Нашла сама, в темноте, без глаз - нашла по теплу.
Екатерина стояла и смотрела на неё.
Худая. Шерсть свалявшаяся, но дымчатая - красивая, если бы привести в порядок. Надорванное ухо лежит плоско, зажившим рубцом вверх. Глаза закрыты - и от этого кошка выглядит спокойной, почти нормальной. Как будто просто спит. Как будто откроет глаза и увидит.
Но она не увидит.
«Никто её не заберёт, - подумала Екатерина. Мысль пришла спокойная, как диагноз. - Старая. Слепая. С надорванным ухом. Кому нужна такая кошка?»
И сразу, без паузы, другая мысль - холодная, ясная:
«А кому нужна я?»
Екатерина стиснула зубы и пошла ставить чайник. Кошка на коврике шевельнула ухом на звук её шагов, но не поднялась. Лежала у батареи, в тепле, и слушала, как закипает вода.
А вы бы взяли такую?