Ветеринарная клиника на Советской работала с девяти. Екатерина пришла к открытию - в хозяйственной сумке, обложенной полотенцем, сидела кошка. Переноски не было, покупать - лишняя трата. Сумка старая, крепкая, с широкими ручками. Кошка внутри не двигалась и не мяукала. Сидела, поджав лапы.
В очереди перед ней - женщина с таксой на поводке и парень с клеткой, в которой сидела какая-то птичка. Такса косилась на сумку и тянула нос.
– У вас там кто? - спросила женщина.
– Кошка, - сказала Екатерина.
– А чего в сумке-то?
– Переноски нет.
Женщина покивала и потянула таксу к себе. Птица в клетке вертел головой и щёлкал клювом.
Ветеринар был молодой - лет тридцати, может, меньше. Светлая бородка, руки быстрые. Достал кошку из сумки, положил на стол. Кошка замерла, прижала уши. Врач осмотрел глаза, ощупал живот, заглянул в уши.
– Слепота, судя по всему, давняя. Катаракта на обоих глазах, запущенная. Необратимо - оперировать бессмысленно в таком возрасте.
Екатерина кивнула. Она и не надеялась.
– А в остальном? - спросила она.
– Истощена, обезвожена немного. Шерсть запущена, но кожных заболеваний нет. Зубы - ну, возрастные, но не критично. Ухо - старая травма, давно зажила, не беспокоит. Если кормить нормально - будет жить.
– Сколько ей?
– Лет двенадцать, может, тринадцать. Точнее не скажу.
Он выписал витамины и капли для ушей - в левом, надорванном, скопилась сера, нужно было прочистить. Екатерина взяла рецепт, посмотрела на цифры внизу. Витамины плюс капли плюс приём. Сумма была не страшная, но ощутимая.
Она расплатилась, убрала кошку обратно в сумку и вышла.
На обратном пути зашла в зоомагазин. Тот самый, про который говорила Лидия Константиновна. Купила пакет корма для пожилых кошек - не самый дорогой, но и не самый дешёвый. Продавщица, девушка с хвостиком, спросила:
– Порода какая?
– Беспородная, - сказала Екатерина. - Дворовая. Старая.
– Этот подойдёт. Мелкие гранулы, мягкие. Для зубов щадящий.
Екатерина кивнула, забрала пакет и пошла домой. По дороге думала о своих продуктах. Прикидывала: если вместо рыночного творога брать магазинный, а фрукты покупать раз в две недели - хватит. Кошка ест мало. Корма надолго. А витамины - курс на месяц, потом видно будет.
«Потому что она тут временно», - привычно подумала Екатерина. Привычка уже истёрлась, стала формальной - как говорить «нормально» на вопрос «как дела». Говоришь, потому что так принято. Не потому что правда.
Дома она насыпала корм в блюдце, поставила у холодильника. Кошка вылезла через двадцать минут - раньше, чем обычно. Нюхала корм долго, осторожно. Потом начала есть. Медленно, аккуратно, подбирая гранулы языком.
Екатерина стояла у раковины и мыла посуду. Не оборачивалась. Но слышала - тихий хруст корма, шорох лап по полу.
---
К концу второй недели кошка выучила кухню наизусть. Екатерина это поняла не сразу, а потом - по движениям. Кошка больше не тыкалась в ножки стола. Не натыкалась на табурет. Шла уверенно - от батареи к блюдцу, от блюдца к лотку, от лотка к своему месту за холодильником, куда она теперь уходила только спать. Днём лежала на коврике у батареи. Маршрут выучен, препятствия запомнены.
Но стоило передвинуть что-нибудь - и всё ломалось. Однажды утром Екатерина отодвинула табурет от стола, чтобы подмести. Забыла поставить обратно. Кошка шла привычным маршрутом от батареи к блюдцу и врезалась в него мордой. Замерла. Стояла минуту, две - не двигалась. Потом медленно обошла, запоминая новое расположение. Добралась до блюдца. Поела. На обратном пути обошла табурет точно по тому же маршруту - запомнила с первого раза.
Екатерина задвинула табурет на место. И после стала следить: ничего лишнего на полу. Тапочки - в шкаф. Пакеты - сразу убирать. Мусорное ведро - к стене, не двигать. Кошке нужен предсказуемый мир. Мир, где стулья стоят там, где стояли вчера.
Квартира стала ещё аккуратнее. Не из чистоплотности - из необходимости. Екатерина впервые за год протёрла пол в коридоре, убрала стопку газет из-под вешалки, сдвинула обувь в ровный ряд. Для кошки. Но и самой стало легче дышать.
---
В середине ноября, вечером, в дверь позвонили. Екатерина открыла - на пороге стоял Фёдор Степанович с первого этажа. Невысокий, плотный, в вязаной жилетке поверх рубашки. Лицо недовольное.
– Екатерина Матвеевна, я к вам по делу, - сказал он без приветствия.
– Слушаю.
– В подъезде воняет. Кошками воняет. На первом этаже - не продохнуть. Мне сказали, вы себе кошку завели.
– Кошка у меня дома. В подъезд не ходит.
– А запах откуда?
– Из подвала. Там бродячие кошки живут третий год, вы это знаете не хуже меня.
Фёдор Степанович сощурился. Он знал. Подвальные кошки - давняя проблема дома, ещё до Екатерины. Но ему нужен был конкретный виноватый.
– Если от вашей кошки будет шум или запах - я в управляющую компанию напишу.
– Пишите, - сказала Екатерина и закрыла дверь.
Стояла в прихожей и слушала, как Фёдор Степанович топает вниз по лестнице. Руки подрагивали - не от страха, от злости. Она не боялась управляющую компанию. Кошка в квартире, лоток чистый, запаха нет. Но сам визит - это давление. Это «мы за тобой следим». Это то, от чего хотелось запереть дверь на два замка и не открывать никому.
---
На следующий день пришла Лидия Константиновна. Не за солью на этот раз - с пирожками.
– Слышала, Федя к тебе приходил? - спросила она, расставляя пирожки на тарелке. - Он ко всем ходит. К Наташке с третьего ходил, у неё собака. К Петровым ходил на второй - у них попугай. Ему лишь бы жаловаться.
– Пусть жалуется, - сказала Екатерина.
– Я ему сказала: запах из подвала. Не от Катиной кошки. Он помолчал и ушёл.
– Спасибо, Лида.
Это «спасибо» далось ей с трудом. Екатерина не любила благодарить - это значило признать, что нуждалась в помощи.
Лидия Константиновна присела на табурет и заглянула в кухню. Кошка лежала на коврике у батареи. При звуке чужого голоса подняла голову, повернула уши.
– Привыкает, - сказала Лидия. - Гляди, на голос идёт.
– Не идёт. Просто слушает.
– Ну слушает, привыкает. Назвала как?
Екатерина помедлила.
– Никак. Зачем? Она тут временно.
Лидия Константиновна взяла пирожок и откусила. Жевала, кивала, не спорила. Обе знали, что слово «временно» давно потеряло смысл.
---
Вечерами Екатерина стала садиться на табурет у батареи. Не рядом с кошкой - в двух шагах. Читала газету или просто сидела. Кошка лежала на коврике, уши поворачивались на шелест страниц.
Они сидели так по часу, по полтора. Молча. Каждая - в своём пространстве. Но пространство было общее.
На двадцать третий день кошка подошла к Екатерине.
Та сидела на табурете, читала. Кошка встала с коврика, сделала три шага и остановилась у ног. Не тёрлась, не мяукала. Просто стояла. Потом села. Рядом. Бок почти касался тапочки.
Екатерина опустила газету. Посмотрела вниз.
Кошка сидела, повернув голову чуть в сторону - слепые глаза смотрели мимо, в стену. Уши направлены на Екатерину. Хвост обёрнут вокруг лап.
Екатерина медленно протянула руку. Коснулась спины - легко, кончиками пальцев.
Кошка вздрогнула. Всем телом - мелкая дрожь прошла от головы к хвосту. Мышцы напряглись, лапы вжались в пол. Готова бежать. Но не побежала. Сидела. Дрожала, но сидела.
Екатерина не убрала руку. Держала пальцы на спине - не гладила, просто держала. Чувствовала под ладонью рёбра, позвонки, тепло тела. Шерсть была мягче, чем она думала - свалявшаяся на боках, но на спине уже разгладилась, стала шелковистой. Корм и тепло делали своё дело.
Прошла минута. Две. Три. Кошка перестала дрожать. Мышцы немного расслабились. Она всё ещё была напряжена, всё ещё готова сорваться. Но сидела.
На пятой минуте Екатерина убрала руку. Первая. Медленно, осторожно - так, чтобы кошка почувствовала, что рука уходит, а не дёргается.
Кошка посидела ещё секунд десять. Потом встала и ушла на коврик. Легла, свернулась, закрыла глаза. Уши расслабились.
Екатерина сидела на табурете и смотрела на свою руку. Пальцы пахли кошачьей шерстью - чуть-чуть, едва уловимо. Она давно ни к кому не прикасалась. Не помнила, когда в последний раз кто-то был настолько близко.
Вечером она снова села на табурет. И на следующий вечер. Кошка подходила - не сразу, через полчаса, через сорок минут. Садилась у ног. Екатерина протягивала руку, клала на спину. Кошка вздрагивала - всякий раз, но с каждым вечером чуть меньше. На четвёртый вечер не вздрогнула совсем.
Формировался ритуал. Негласный, бессловесный. Газета, табурет, тёплая батарея, рука на спине. Две - рядом, в тишине, в полутёмной кухне.
---
Декабрь пришёл резко - минус двенадцать после плюсовой ноябрьской каши. Батарея на кухне раскалилась, стала горячей. Кошка лежала на коврике, почти прижимаясь к ней, и, казалось, наконец-то отогрелась по-настоящему.
А потом перестала есть.
Екатерина заметила не сразу - на второй день. Первый списала на то, что корм не понравился, открыла новый пакет. На второй день корм стоял нетронутый. Вода тоже.
Кошка лежала у батареи и не двигалась. Не поднималась, не шла к блюдцу, не шла к лотку. Лежала, уткнувшись носом в коврик. Дышала часто, неглубоко. Уши прижаты. Хвост не двигался.
Екатерина присела рядом. Потрогала нос - сухой, горячий. Положила ладонь на бок - тело горело.
«Температура», - подумала она.
Она достала хозяйственную сумку, положила на дно полотенце. Подняла кошку - та была горячей и вялой, как тряпичная. Не сопротивлялась. Даже ухом не повела.
Это испугало Екатерину больше, чем температура. Раньше кошка всегда реагировала на прикосновение - вздрагивала, напрягалась, поворачивала голову. Сейчас - ничего. Как будто ей стало всё равно.
---
В клинике на Советской очередь была небольшая - середина буднего дня. Тот же молодой ветеринар, та же борода, те же быстрые руки. Он осмотрел кошку, послушал, ощупал живот.
– Инфекция, - сказал он. - Верхние дыхательные пути. У пожилых кошек - частая история, особенно после переохлаждения. Когда подобрали?
– В октябре. Больше месяца назад.
– Могло дать отложенный эффект. Стресс плюс слабый иммунитет. Назначу антибиотик, курс пять дней. Уколы, подкожные.
– Я сама сделаю, - сказала Екатерина.
Ветеринар посмотрел на неё.
– Вы умеете?
– Я медсестра. Тридцать лет.
Он кивнул, показал, куда и как делать уколы кошке, и выписал рецепт. Антибиотик, раствор для инъекций, шприцы. Екатерина посмотрела на сумму и ничего не сказала. Расплатилась. Убрала кошку в сумку.
---
Дома, вечером, она набрала раствор в шприц. Руки делали привычное - точно, без дрожи. Протёрла место укола. Ввела иглу. Кошка лежала на коврике и не дёрнулась. Не зашипела, не напряглась. Терпела - молча, как терпела всё.
– Сейчас, сейчас, - говорила Екатерина тихо, вводя лекарство. - Потерпи. Быстро. Вот и всё.
Голос медсестры. Тридцать лет одни и те же слова - «потерпите», «быстро», «вот и всё». Говорила их сотням людей. Теперь - кошке.
Кошка лежала неподвижно. Только ухо - правое, целое - чуть повернулось на голос. Слышит. Пока слышит - живая.
На второй день уколов кошка выпила воды. Немного, несколько глотков. На третий - подняла голову, когда Екатерина вошла на кухню. Поворот ушей, привычный, слабый. На четвёртый - ничего. Лежала, не двигалась, не пила, не поднимала головы.
Екатерина сделала укол, убрала шприц. Постояла. Потом села на пол - прямо на линолеум, рядом с ковриком. Спина к батарее, ноги вытянуты. Кошка лежала в полуметре, горячая, тяжело дышащая.
Екатерина смотрела на неё и понимала, что боится. По-настоящему боится. Не как боятся опоздать на автобус или потерять кошелёк. А как боятся потерять кого-то. Живого. Того, кто рядом. Того, к чьему дыханию привыкла.
Два месяца. Всего два месяца. Кошка без имени, без породы, без глаз. Старая, слепая, молчаливая. Столько времени не давалась в руки, ела из-под палки, пряталась за холодильником. А теперь лежит на коврике у батареи, Екатерина сидит рядом на холодном полу, и ей страшно. Страшно, что завтра утром коврик будет пустой.
Она протянула руку и положила ладонь на бок кошки. Под ладонью - рёбра, частое дыхание, жар. Кошка не вздрогнула. Не отодвинулась. Лежала и дышала.
Екатерина сидела на полу и держала руку на тёплом боку. За окном темнело. Батарея грела спину. На плите стоял нетронутый ужин - она забыла поесть.
Получится ли у Екатерины спасти свою новую подругу?