Марина заглушила мотор и не вышла.
Окно на третьем этаже светилось — слишком ярко, не так, как при ней. При ней Вадим всегда говорил: «Зачем верхний свет, от него голова болит» — и они жили в полутьме торшеров. Теперь верхний свет горел в полную силу, как в операционной.
Марина достала телефон, перечитала своё же сообщение: «Вадик, там должен быть ингалятор, синий баллончик, я оставила на верхней полке в ванной. Можно заберу?» Официально. Вежливо. Удобный щит, за которым не нужно признаваться себе: она приехала не за ингалятором.
Она приехала убедиться, что он никак без неё.
Телефон показывал 21:14. Она сидела уже восемь минут.
Подъезд встретил знакомым запахом — влажная бетонная пыль и чьи-то давние щи. Лифт выл на верхних этажах, как обиженный пёс. Марина мимолётно подумала: они с Вадимом смеялись над этим воем, придумали ему имя — Арнольд. Арнольд сегодня в настроении, — говорила она, когда лифт скрипел особенно жалобно.
Интересно, рассказал ли он ей про Арнольда.
У лифта Марина остановилась. На третий этаж она всегда ходила пешком — лифт был медленным, лестница короткой. Мышечная память. Она пошла пешком.
На площадке между вторым и третьим этажом кто-то оставил детский самокат — красный, с одним колесом, примотанным скотчем. Марина его не помнила. Значит, въехали уже после неё.
Она остановилась перед знакомой дверью. В кармане пальто лежали ключи — старые, от этой квартиры, которые она так и не вернула и которые Вадим так и не попросил вернуть. Тяжёлый, бесполезный слиток металла, дающий право на вход без стука — право, которое она сама отдала.
Марина нажала на звонок. Коротко, почти извиняюще.
За дверью — тишина. Потом шаги. Не его. Слишком лёгкие.
— Сейчас открою!
Голос был незнакомым. Глубоким, мягким. Марина успела подумать: это не соседка.
Щёлкнул замок.
Дверь открыл Вадим. Домашние штаны, футболка — та самая, с пятном от отбеливателя на плече. Марина трижды порывалась её выбросить. Трижды он успевал спрятать.
— Ты пришла.
Он сказал это тихо и сразу отступил в сторону, не глядя на неё.
— Заходи. Я нашёл, он на верхней полке лежал.
Марина шагнула через порог.
И сразу — красные лакированные лодочки у зеркала. Они стояли носком к двери — уверенно, хозяйски, как будто всегда здесь стояли. Не брошенные второпях, а поставленные. Марина смотрела на них секунду дольше, чем нужно.
С кухни тянуло мясом с розмарином. Шкварчало масло. Запах был уютным, «семейным» — таким, каким Марина никогда не умела делать их вечера. Она всегда считала розмарин претенциозным.
— Вадик, это за лекарством? — голос из кухни был тем же: глубоким, спокойным, пугающе своим.
— Да, — отозвался Вадим, не повышая голос. — Выйди, познакомься.
Не надо, — подумала Марина. — Не надо выходить.
Но женщина уже вышла.
Она была не просто моложе. Она была целее — это слово само пришло, Марина не искала его. Лет тридцать, тридцать два. Волосы убраны небрежно, так, как убирают дома, не для гостей. На ней был тёмно-синий махровый халат.
Маринин халат.
Тот самый, который она покупала себе на тридцатилетие в универмаге на Ленинском. Она помнила тот день: очередь в примерочную, слишком громкая музыка, продавщица с накладными ногтями. Она долго выбирала между синим и бордовым и взяла синий, потому что бордовый напоминал больницу.
На воротнике халата висела пуговица, пришитая белой ниткой. Марина её пришила сама, наспех, пообещав себе переделать нормально. Так и не переделала.
— Добрый вечер, — женщина улыбнулась. Спокойно. Без вызова.
Марина почувствовала: превосходство этой женщины было не в красоте и не в молодости. Оно было в том, как естественно она стояла в этом коридоре. Как поправила воротник халата — привычным жестом, своим жестом. Как посмотрела на Вадима коротко, вопросительно: всё нормально?
Вадим едва заметно кивнул.
— Вот, держите, — женщина протянула синий пластиковый баллончик. — Вадим сказал, вы за ним.
Марина взяла. Пластик был тёплым — его явно только что держали в руках.
— Спасибо.
Слово вышло ровным. Марина удивилась себе.
Ей хотелось сказать что-нибудь про халат. Или про розмарин. Или просто стоять и смотреть, как эта женщина будет краснеть, объяснять, извиняться. Но женщина не краснела. Она стояла спокойно, слегка склонив голову, и ждала, когда Марина уйдёт.
Это её дом, — поняла Марина. — Не мой больше. Её.
— Мы пойдём, — сказал Вадим. — У нас ужин.
Он произнёс у нас без нажима, без жестокости, просто как факт. Это было хуже, чем если бы он сказал это намеренно.
Марина спускалась по лестнице. Мимо красного самоката. Мимо запаха щей. Мимо Арнольда, который молчал на этот раз.
В груди разрасталась холодная, пустая тишина — не боль, а именно тишина. Как в квартире, когда выключают последний свет.
Она вышла на улицу. Апрельский ветер размазал тушь раньше, чем она добралась до машины.
Марина сидела за рулём и вертела баллончик в руках.
Ингалятор был ей нужен — это правда. У неё была астма, лёгкая, ситуативная, весной особенно. Но она не открыла его. Просто держала.
И тут — запах.
От простой медицинской пластмассы отчётливо пахло приторно-сладкими, ванильными духами. Чужими духами. Они пропитали пластик так основательно, как будто баллончик долго лежал не на верхней полке в ванной, а в её сумке. На её прикроватной тумбочке. Рядом с её вещами.
Марина поняла: женщина держала ингалятор в руках не минуту. Она нашла его сама. Значит, знала, где верхняя полка. Значит, знала расположение ванной. Знала, где что лежит в этом доме.
Марина опустила баллончик на колени.
За окном машины шёл редкий апрельский дождь — не настоящий, а так, морось, которая не мочит, но лезет за воротник. Фонарь напротив подъезда мигнул и погас. На третьем этаже по-прежнему горел яркий, операционный свет.
Марина смотрела на свои руки.
Ей казалось, что на пальцах всё ещё белеет та самая небрежная нитка. Та, которую она пообещала себе переделать нормально — и не переделала. Ни нитку, ни многое другое.
Бывает, что человек уходит из дома и забывает его в себе.
А бывает — уходит, и дом забывает его первым.