Rozhkov_vibe

Дверь в офис Лёши ещё не успела перестать вибрировать от хлопка Марка, как ручка снова повернулась. Вошла женщина. Не ввалилась, как Марк. Вошла — точным, выверенным шагом, как заходят в кабинет к стоматологу: зная, что будет больно, но приняв решение. Её пальто было дорогим, цвета влажного асфальта. Капли дождя (или это были слёзы?) скатывались по ткани, не впитываясь. — Петров? — голос был низким, без дрожи. В нём не было ни надежды, ни паники. Был усталый констатирующий тон. — Он самый, — Лёша жестом пригласил её сесть...

Артём сидел за столом один. Он смотрел на свои руки. Кожа на костяшках была серой и шелушилась. Он достал из кармана пустую банковскую карту и положил её на чистую скатерть. Прямо на то место, где стояла супница. Когда Марина спустилась, она первым делом взяла тряпку. — Мам, на этой карте ноль, — сказал Артём. Его голос был сухим, безжизненным. — Где те деньги, которые вы обещали за пять лет? — Ты не представляешь, как трудно сейчас найти хорошего садовника, — Марина начала протирать столешницу вокруг карты, не касаясь пластика...

Ночью ударил мороз. Окна затянуло мутной коркой льда, и дом, казалось, окончательно сжался, пытаясь сохранить те крохи тепла, что выжала из себя печь. Арсений спал чутко, не раздеваясь. Ему снилась Москва — бесконечный кафельный коридор и тихий, ритмичный писк монитора, который внезапно превратился в резкий, рваный стук. Он подскочил на кровати. Стук не прекращался. Били в оконную раму, тяжело, по-мужски. Стекло жалобно дребезжало. — Доктор! Вставай! — кричали снаружи. Голос был незнакомый, срывающийся на хрип...

В машине стало тихо. Слишком тихо. Марк выключил телефон. Он смотрел в запотевшее стекло, но видел свою кухню. Себя, входящего, бросающего ключи в блюдо. Её, у плиты. Он никогда не замечал, что её плечи были всегда чуть подняты, как будто в постоянном ожидании удара. **РАЗДЕЛ 3: ВАША РОЛЬ В ДАННОЙ КОНФИГУРАЦИИ (ПАТТЕРНЫ ПОВЕДЕНИЯ ЗАКАЗЧИКА)** Это было самое жёсткое. Лёша не просто описывал. Он выносил приговор. * 1. **Делегирование эмоционального труда:** Вы регулярно перекладываете инициативу по поддержанию связи на объект Е...

Марина выравнивала ножи. Расстояние от края стола до черенка — ровно два сантиметра. Она не пользовалась линейкой, глаз пристрелян за тридцать лет. Белая скатерть была накрахмалена так сильно, что казалась вырезанной из гипсокартона. Входная дверь хлопнула. Сквозняк на мгновение качнул пламя свечей, и Марина поморщилась. Порядок — это тишина. Сквозняк — это хаос. Артём стоял в дверях кухни. От него пахло мокрой шерстью, дешёвым табаком и чем-то кислым, въевшимся в поры за пять лет. Он не решался сделать шаг на плитку, будто она была заминирована...

Марта ушла, оставив дверь приоткрытой. Арсений не сразу подошёл, чтобы закрыть её. Он слышал, как чавкает грязь под её сапогами, как скрипит калитка, а потом — тишину. Тяжёлую, глухую, будто дом накрыли мокрым одеялом. Он вышел на крыльцо. Снаружи было холоднее, чем казалось изнутри. Воздух щипал лицо и пах чем-то металлическим, как перед снегом. У забора, привалившись спиной к покосившемуся столбу, стоял человек. Он не шевелился, и в сумерках его легко было принять за часть изгороди — если бы не огонёк сигареты, вспыхивавший коротко и ровно...

А потом он пошёл и купил себе самый дорогой фотоаппарат с длиннофокусным объективом. И начал следить сам. Не за Катей. За Артёмом. Он узнал, что у Артёма есть жена и двое детей в Подмосковье. Узнал, что Артём берёт Катю в те же отели, куда возит семью на выходные. Узнал, что Артём, в общем-то, любит свою жену. Просто Катя — это «отдушина», «ошибка», «кризис среднего возраста». И тогда Лёша понял самую чудовищную вещь. Фотографии измены ничего не доказывали. Они были просто констатацией факта. А факт...

Руки Артема подрагивали, когда он притирал контакты. На дисплее, паутиной затянутом трещинами, наконец вспыхнуло яблоко логотипа. — Ну же, милая, оживай, — прошептал он. За дверью мастерской, в тесном коридоре торгового центра, маячила тень. Игорь Петрович. Идеально выглаженная сорочка, скорбная складка у губ. Он заходил каждый день в течение недели. «Там последние фото моей Лизы, — говорил он голосом, в котором дрожали слезы. — Всё, что у меня осталось». Экран мигнул и выдал рабочий стол. Маленькая девочка в желтом дождевике смеется, ловя капли дождя...

В дверь не постучали — её просто толкнули плечом. Арсений не вздрогнул, но рука в кармане невольно сжалась в кулак. На пороге стояла женщина. Из-за её спины в кухню ворвался запах сырого снега и прелой хвои. Она была в тяжёлой мужской фуфайке, забрызганной грязью почти до низа, и в платке, повязанном по-старинному, низко на лоб. В руках — потемневшая от сырости холщовая сумка. — Спишь, что ли, доктор? — голос у неё был низкий, привыкший перекрикивать ветер. — Дым из трубы еле идёт. Совсем замёрзнешь...

Он ждал. Ждал, что Марк схватит папку и разорвёт её. Ждал, что получит стул в спину. Ждал, что услышит тихий вопрос: «А если цвет её глаз я не угадаю?». Но услышал другое. — А... а если я всё сделаю? Как в этом списке? — голос Марка был еле слышен. — Она... она станет счастливой? Лёша медленно повернулся. Его лицо было каменным, но в уголках глаз дрогнули лучики морщин — что-то вроде улыбки, которая не добралась до губ. — Нет, — сказал он честно. — Но вы перестанете быть причиной её несчастья. А это, поверьте, уже половина пути...

БЕГСТВО В ТУМАН Они бежали вслепую. Туман был таким плотным, что Лавров не видел дальше вытянутой руки. Артур хрипел рядом, держась за бок. Кровь сочилась, оставляла тёмные капли на глине. — Куда? — К обвалу. К дороге. — Там обрыв! Мы не сможем спуститься! — Знаю. Глина чавкала под сапогами, присасывалась. Туман сгущался, превращая мир в молочную пустоту. За спиной раздались голоса. Не крики — пение. Монотонное, гортанное, древнее. «Раз, два, три — грех забери... Раз, два, три — душу возьми... Раз, два, три — узел свяжи...

Дом не держал тепло. Арсений понял это ещё ночью, когда проснулся от того, что свело пальцы на ногах. Печь дышала вяло, как старик с больными лёгкими: вроде жива, а толку мало. Он лежал, прислушиваясь к дому, и различал в темноте отдельные звуки — щелчок остывающего металла, тихий треск в стене, далёкий, ровный шум леса, будто кто-то непрерывно шёл по сухой хвое. Он встал, не включая свет. Пол был холодный, шершавый. Доски помнили другие ноги — тяжёлые, уверенные, дедовские. Арсений всегда удивлялся, как Максим Петрович ходил здесь босиком даже зимой...