Валенки стояли у порога мокрые, и Нина Степановна сразу поняла: опять в лужу лез. Она вздохнула, не сердито, а привычно, как вздыхают над тем, что не изменить, и поставила их к печке сохнуть.
– Коля! Ноги сырые?
Из-за занавески высунулась вихрастая голова. Мальчику было семь лет, и он смотрел на бабушку так, как смотрят, когда точно знают, что ругать не будут.
– Ну немножко.
– Немножко, – повторила она. – Ноги на печку. Живо.
Он запрыгнул на лежанку и задрал ноги в шерстяных носках. Носки были серые, заштопанные на пятке крест-накрест. Нина Степановна сама штопала, каждое воскресенье, после церкви, которую она не посещала, но воскресенье всё равно чтила как день тихих домашних дел.
– Бабань, а когда щи?
– Скоро. Сиди.
Она сняла платок, повесила на гвоздь у двери и пошла к плите. Чугунок стоял с утра, щи в нём были вчерашние, но вчерашние всегда лучше. Это она знала твёрдо.
Посёлок за окном делал вид, что живёт. Дымили трубы через двор, лаяла чья-то собака у магазина, и осенний свет лежал на заборах так плоско и серо, будто его уже не хватало на что-то большее. Октябрь в Сосновке всегда был такой: не злой, не добрый, просто усталый.
– Бабань, а мама приедет?
Нина Степановна не обернулась.
– Не знаю, Коль.
– А ты говорила, что в воскресенье.
– Говорила. Но она не позвонила.
Телефон был в конторе, через квартал, и Нина Степановна ходила туда раз в неделю, справлялась. Дочь Люба звонила редко, а когда звонила, голос у неё был осторожный, будто она прощупывала почву перед тем, как ступить.
– Ладно, – сказал Колька. И это «ладно» было такое взрослое, что Нина Степановна на секунду остановилась над чугунком. Потом размешала щи и ничего не сказала.
Они сели за стол вдвоём, как каждый день. Хлеб она отрезала толстыми ломтями, серыми, с кисловатой корочкой. Колька мазал его сливочным маслом, которое она берегла, и она не останавливала. Пусть ест.
– Я в школу записался на шахматы, – сообщил он между ложками.
– Это хорошо.
– Петька говорит, что шахматы для умных, а я дурак.
– Петька твой сам дурак, – сказала Нина Степановна спокойно. – Ешь.
Колька засмеялся. Смех у него был короткий и чистый, без хитрости.
Три года, как он у неё. Три года с того дня, как Люба привезла его на лето, сказала «на месяц», а сама уехала в Свердловск к какому-то Геннадию, и месяц растянулся в год, в два, в три. Нина Степановна не жаловалась. Некому было жаловаться, да и не в её характере. Она просто жила. Водила Кольку в детский сад, потом в первый класс, чинила валенки, варила щи, ставила его на лежанку с мокрыми ногами и штопала носки по воскресеньям.
Иногда она думала: что это такое. Не горькая мысль. Просто думала и не находила ответа.
После щей Колька сделал уроки, криво, но сделал, и Нина Степановна поправила ему буквы, водя пальцем по тетради. Он смотрел, как она выводит, и сопел.
– Буква «д» снизу, – говорила она. – Вот так. Видишь?
– Вижу.
– А пишешь как?
– Ну, бабань.
– «Ну». Перепиши.
Он перепишет. Он всегда переписывал, ворча, но переписывал. Нина Степановна знала, что из него выйдет толк. Не потому что он особенный, а потому что упрямый. А упрямство она уважала. Сама такая была.
В восемь часов она уложила его спать, послушала, как он возится под одеялом, как затихает. Потом посидела у окна с граненым стаканом чаю. Чай она заваривала крепко, настаивала долго, пила без сахара.
За окном посёлок совсем затих. Только в доме напротив светилось одно окошко, и Нина Степановна смотрела на него просто так, без мысли.
Письмо пришло на следующий день.
Почтальонша Зина принесла его в десять утра, когда Колька был в школе, и сунула в щель забора, как обычно. Конверт был городской, свердловский, с маркой, немного помятый на углу.
Нина Степановна взяла его в руки и постояла на крыльце. Потом зашла в дом, надела очки и вскрыла.
Писала Люба. Почерк у неё был мелкий, нервный, буквы налезали друг на друга, как будто мысли торопились вперёд слов.
«Мама, я выхожу замуж за Геннадия в ноябре. Он хороший человек, у него квартира трёхкомнатная на Уралмаше. Мы решили забрать Колю. Геннадий не против, он говорит, пусть живёт, места хватит. Мы приедем двадцать пятого. Ты не беспокойся, мы всё обустроим. Он будет учиться в хорошей школе. Там и кружки, и всё такое. Ты не обижайся, мама. Ты хорошо справлялась. Целую, Люба».
Нина Степановна прочитала один раз, потом второй. Потом сняла очки и положила их на стол.
«Ты хорошо справлялась».
Она встала, подошла к плите и поставила чайник. Просто потому, что надо было что-то делать. Руки двигались сами, привычно: вода, плита, спички. Огонь занялся сразу, с первой спички.
Двадцать пятое. Это через восемнадцать дней.
Она думала об этом, пока грелся чайник. Думала ровно, без слёз. Слёзы были потом, вечером, когда Колька спал и не мог видеть. А сейчас она думала: квартира на Уралмаше, хорошая школа, кружки. Геннадий не против.
«Не против». Это о Кольке.
Чайник закипел, засвистел, она сняла его с огня. Налила в граненый стакан, хотя пить не хотела. Просто чтобы держать что-то в руках.
Колька вернулся из школы в час дня. Снял пальто, бросил портфель у порога, как всегда. Нина Степановна не сделала замечания.
– Бабань, сегодня на физкультуре Семёнов в меня мячом кинул.
– Специально?
– Не знаю. Попал в ухо.
– Больно?
– Не очень. Я не заплакал.
– Правильно. Ешь картошку, пока горячая.
Он сел, и она смотрела, как он ест. Ловко орудовал ложкой, хлеб макал в бульон, облизывал пальцы. Семь лет. Совсем маленький ещё. И уже не маленький.
– Коля, – сказала она.
– Что.
– Мама написала письмо.
Он поднял глаза. Они у него были светлые, зеленоватые, как у Любы.
– И что?
– Она выходит замуж. И хочет тебя забрать.
Он помолчал. Ложку положил на край тарелки, хотя суп не доел.
– К себе?
– К себе. В Свердловск.
– Насовсем?
– Насовсем, Коль.
Он смотрел на тарелку. Нина Степановна не торопила.
– А ты? – спросил он наконец.
– Я здесь останусь.
– Одна?
– Одна. Ничего страшного. Я привыкшая.
Он помолчал ещё, потом взял ложку и доел суп. Она не знала, что это означало. Может, принял. Может, просто не нашёл слов. Она и сама не находила.
После обеда он пошёл к Петьке, с которым, несмотря на все Петькины мнения про умных и дурных, дружил крепко. Нина Степановна вымыла посуду, подмела пол, а потом достала из-за иконы фотографию.
Фотография на картоне, пожелтевшая по краям. Там была Люба, маленькая, лет четырёх, в белом переднике, серьёзная. И сама Нина Степановна, молодая, в косынке, с рукой на Любином плече. Муж её тогда ещё был жив, снимал на свой «Зенит». Она помнила тот день: воскресенье, лето, они только вернулись с огорода, и он сказал «стойте так», и они стояли.
Люба тогда тоже стояла серьёзно. Не улыбалась. Всегда была серьёзная, Люба. С детства.
Нина Степановна положила фотографию обратно. Встала, оправила юбку и пошла к соседке Клавдии. Надо было поговорить с кем-то живым.
Клавдия жила через двор, в таком же доме, только с голубыми ставнями. Она была вдова, как и Нина Степановна, и они дружили сорок лет, то есть всегда. Клавдия открыла дверь в переднике, в руке держала нож и пахла луком.
– Заходи. Я борщ варю.
– Варишь, и варишь. Посижу немного.
Они прошли на кухню, и Нина Степановна села на табуретку у окна. Клавдия резала лук, не оборачиваясь.
– Чего пришла в будний день? Случилось что?
– Люба письмо прислала. Замуж выходит. Кольку забирает.
Клавдия остановила нож.
– Когда?
– Двадцать пятого.
– Это скоро.
– Скоро.
Клавдия помолчала, потом медленно положила нож на доску и обернулась.
– Ты как?
– Нормально, – сказала Нина Степановна. И это было правдой, и неправдой одновременно.
– Нина, он же у тебя три года.
– Три.
– Ты его как вырастила.
– Вырастила, – согласилась Нина Степановна. – Он не мой. Он её. Она мать. Её право.
– Право-то право, – Клавдия вернулась к луку. – Только ты об этом три года не думала, что право.
– Думала. Просто не говорила.
Некоторое время молчали. За окном Клавдии был огород, ботва уже почернела, грядки голые, октябрь.
– Этот Геннадий хоть кто?
– Не знаю. Люба пишет, хороший человек. Квартира трёхкомнатная.
– Квартира, – Клавдия хмыкнула, не зло. – Коле там хорошо будет. В городе и школы лучше, и всего больше.
– Я знаю.
– Ты его любишь, Нина.
– Клава, не надо.
– Надо. Вот именно надо сказать. Ты его любишь, и тебе его жалко будет отдавать. Это нормально. Ты не железная.
Нина Степановна смотрела в окно на чёрные грядки.
– Не железная, – согласилась она тихо. – Но что теперь. Она мать.
Клавдия больше не говорила о Геннадии и о квартире. Она поставила борщ вариться, достала хлеб и поставила на стол, и они сидели вдвоём, и Нина Степановна пила чай, который Клавдия налила без спроса, потому что знала: надо.
Домой она вернулась, когда уже темнело. Колька был дома, делал уроки за кухонным столом, высунув язык от усердия.
– Ты рано, – сказал он.
– Рано. Как уроки?
– Почти.
– «Почти» значит нет. Дай посмотрю.
Она смотрела через его плечо на тетрадь. Буква «д» опять снизу сделана неправильно. Она не сказала. Пусть.
– Бабань.
– Что, Коль.
– А в Свердловске есть шахматы?
– Есть, наверное. Большой город. Там всего много.
Он помолчал, покрутил ручку.
– А ты приедешь?
– Буду приезжать. Конечно буду.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Он кивнул. Снова склонился над тетрадью. Нина Степановна стояла и смотрела на его затылок, на вихор, который никак не хотел лежать ровно. Три года она пыталась причёсывать этот вихор. Он не давался.
Она пошла к печи и стала разжигать. Дрова взялись хорошо, береза горела ровно, и скоро потянуло теплом.
Восемнадцать дней. Нет, уже семнадцать.
Она не написала Любе сразу. Дала себе несколько дней. Ходила на работу, в поселковую столовую, где была поваром уже двадцать лет, кормила рабочих с комбината, чистила картошку, резала хлеб. Домой приходила к четырём, встречала Кольку со школы, делала с ним уроки, кормила ужином. Всё как обычно.
Только иногда, когда он не видел, она останавливалась. Посреди кухни, посреди дела. Смотрела на его пальто, висящее у двери, на его портфель с оторванной пуговицей, которую всё надо было пришить, и думала: скоро этого не будет.
На пятый день написала Любе.
Писала долго. Несколько раз начинала сначала. Хотела написать многое: о том, как Колька болел в феврале, и она сидела с ним ночи напролёт, и как он первый раз прочитал слово «мама» по слогам, и как они ходили за грибами в сентябре, и он устал и засыпал прямо на ходу, и она несла его на спине последние полкилометра. Обо всём этом она хотела написать.
А написала короткое.
«Люба, поздравляю с замужеством. Желаю счастья тебе и Геннадию. Колю отдам, он собранный мальчик, хорошо учится. Пришли мне адрес, буду писать. Береги его. Мама».
Запечатала, отнесла на почту.
Люба приехала двадцать четвёртого, на день раньше. С ней был Геннадий: высокий, с усами, в городском пальто, немного скованный. Он жал Нине Степановне руку и говорил «очень приятно» и «мы позаботимся», и она видела, что он не плохой человек. Просто чужой.
Колька вышел из своей комнаты, встал у дверного косяка и смотрел на Геннадия серьёзно и внимательно, как смотрят на того, кого ещё не решили принять.
– Здорово, – сказал Геннадий. – Ты Коля?
– Коля.
– Я Геннадий. Можно просто Гена.
Колька помолчал.
– Вы шахматы умеете? – спросил он.
Геннадий засмеялся, неожиданно тепло.
– Умею немного. Поучишь?
И что-то в Кольке чуть-чуть отпустило. Нина Степановна видела это. Видела, как плечи у него опустились на полсантиметра, как он сделал шаг вперёд. Она отвернулась к плите.
Люба стояла рядом с ней, и было видно, что ей неловко. Она была хорошо одета, городская, накрашенная аккуратно, и всё равно у порога своего детского дома выглядела потерянно.
– Мама, ты не обиделась?
– За что обижаться, Люба.
– Ну. Мы так... я понимаю, что неправильно получилось.
Нина Степановна помолчала. Потом сказала:
– Неправильно получилось. Но сейчас ты сделала правильно. Он с матерью должен быть.
Люба замолчала. Нина Степановна нарезала хлеб, поставила тарелки. Пригласила к столу, как будто это обычный ужин, как будто ничего особенного не происходит.
– Садитесь. Щи горячие.
И они сели. Все четверо за один стол. Геннадий похвалил щи, искренне, и Нина Степановна налила ему добавки. Колька рассказывал что-то про Семёнова и мяч, и про шахматный кружок, и что он дошёл до третьего хода в «испанской партии», и Геннадий слушал и спрашивал, и Люба молчала, но улыбалась.
Это был, наверное, хороший вечер. Нина Степановна смотрела на них и думала об этом спокойно.
После ужина она уложила Кольку спать в последний раз. Он уже знал, что завтра уедет, и лежал тихо, не вертелся.
– Бабань.
– Что, Коль.
– Ты возьмёшь мои валенки? Они у меня маленькие стали.
– Возьму.
– Петьке отдашь? У него старые совсем.
Нина Степановна поправила ему одеяло.
– Отдам Петьке.
– И скажи ему, что я не со зла уехал. Просто так получилось.
– Скажу, Коль.
Он помолчал, потом сказал тихо, уже в подушку:
– Ты ко мне приедешь на Новый год?
– Приеду. Спи.
– На поезде?
– На поезде.
– Хорошо.
Он заснул быстро, как засыпают дети, без перехода. Нина Степановна посидела рядом ещё немного, в темноте, слушая, как он дышит.
Утром она собрала его вещи. Загодя, ещё три дня назад, сложила в чемодан: одежда, тетради, учебники, любимая книжка про пограничников с картинками. Поверх положила шерстяные носки, заштопанные, и подумала: надо было новые купить. Потом махнула рукой. Пусть эти. Он привык.
Люба смотрела, как она застёгивает чемодан.
– Мама, мы тебя в гости позовём. На Новый год.
– Позовёшь.
– Правда.
– Я знаю, Люба.
Геннадий вынес чемодан, Колька нёс портфель. У калитки он остановился и обернулся.
– Бабань, а ты меня не забудешь?
– Не забуду, Коля. Иди.
Он подошёл, уткнулся лбом ей в живот, как маленький, хотя был уже большой. Постоял секунду. Потом отошёл, взял Геннадия за руку, и они пошли к машине, которую Геннадий взял у сослуживца.
Нина Степановна стояла у калитки и смотрела, как отъезжает машина. Сначала было видно Колькину голову в окне, потом только крышу, потом ничего.
Она вошла в дом.
Было непривычно тихо. Пальто у двери не было. Портфель не лежал у порога. Валенки стояли, маленькие, у печки, и она взяла их в руки и постояла так.
Потом поставила их на место.
Надо было идти на работу. Картошку там не почистят без неё. Она надела пальто, повязала косынку, взяла сумку. У двери обернулась, как будто ждала, что Колька крикнет «бабань, погоди».
Никто не крикнул. Тишина была обычная, осенняя.
Она закрыла дверь и пошла на работу.
В столовой всё было как всегда. Зоя уже варила кашу, Тамара нарезала хлеб, на улице курил Василий-посудомойщик. Нина Степановна разделась, надела халат и фартук.
– Нина, картошки много сегодня, – сказала Зоя.
– Справимся.
Она взяла нож и нож и стала чистить. Картошка была крупная, осенняя, хорошая. Работа шла сама. Руки знали своё дело.
– Слышала, Нина, Клавдии-то козу свели, – сообщила Тамара. – Верёвку перегрызла и ушла в лес.
– Найдут.
– Да уж вторые сутки ищут.
– Найдут, – повторила Нина Степановна. – Коза умная. Сама вернётся.
Тамара засмеялась. Работали.
К обеду набилось рабочих с комбината, шумно, накурено, тарелки стучали. Нина Степановна разливала щи, подрезала хлеб, говорила «следующий», «проходите», «есть ещё». Работа была привычная, и в ней было что-то надёжное. Вот здесь, у раздаточного окна, всё понятно: надо налить, надо подать, надо сказать спасибо.
Она и говорила.
Вечером зашла к Клавдии. Коза нашлась, сама пришла в четыре часа дня, встала у ворот и орала. Клавдия рассказывала это смеясь, и Нина Степановна смеялась тоже, и чай они пили долго, уже в темноте, и в окне качалась ветка рябины, красная, мокрая, и Клавдия говорила что-то, и это было хорошо.
Домой Нина Степановна вернулась в половине девятого. Разделась, поставила чайник. Прошла в комнату.
Там на кровати лежала забытая Колькина книжка про пограничников. Он, наверное, не нашёл её среди вещей, или забыл, что она есть. Нина Степановна взяла её, посмотрела на обложку. Пограничник стоял у столба с орлом на верхушке, серьёзный, в зелёной фуражке.
Она положила книжку на тумбочку, аккуратно.
Пусть лежит. Когда он приедет, отдаст.
Чайник засвистел. Она пошла наливать. Налила в граненый стакан, как всегда, и стала смотреть в окно. Посёлок тихий, тёмный, только в конторе горело окно дежурного.
Она подумала: надо написать Кольке письмо. Просто так, не о чём особенном. Что коза у Клавдии нашлась. Что нарезала сегодня много хлеба. Что книжка лежит и ждёт. Он любит письма, хотя читает пока по слогам.
Она нашла бумагу и ручку.
«Коля, — написала она. — Доехали хорошо? Напиши мне, как ты там. У нас тут Клавдии козу нашли, сама пришла. Я сохранила твою книжку, ту, про пограничников. Привезу на Новый год. Береги себя. Бабушка Нина».
Перечитала. Коротко. Но другого она не умела.
Заклеила конверт, написала адрес, который оставила Люба. Уралмаш. Большой город.
Поставила конверт у двери, чтобы завтра не забыть.
Легла. Комната была тихая, и это была другая тишина, чем вчера, не такая пустая. Просто тихая. Как бывает осенью, когда всё уже убрано и земля отдыхает.
Она лежала и думала: доедет письмо дня через четыре. Он прочитает. По слогам, медленно, но прочитает.
Буква «д» у него снизу всё ещё не выходит, как надо.
Ничего. Научится.
Она закрыла глаза.
Оставайтесь со мной, чтобы не пропустить следующую историю❤️