Автобус качнуло на ухабе. Матрёна Степановна прижала авоську к груди, чтобы яйца не разбились. В авоське лежали три десятка яиц, банка варенья из крыжовника, две пачки печенья «Юбилейное» и маленький пузырёк с валерьянкой — для дочки, потому что у той в последнее время что-то нервы шалят.
— Бабка, ты сядь, — сказал парень с соседнего сиденья, молодой, в кожаном пиджаке. — Вон место свободное.
— Спасибо, милый. Я постою, мне скоро выходить.
— До города-то ещё часа два.
— Ничего, привычная.
Парень пожал плечами, отвернулся к окну. Матрёна переступила с ноги на ногу, поправила платок. Три часа тряски в автобусе, потом пересадка в райцентре, потом ещё два часа — и она в городе. Всего-то. Она и дальше езжала, когда дочка только перебралась, когда внучка маленькая была. А потом что-то сломалось. То автобусы перестали ходить, то ноги заболели, то денег жалко. А теперь вот собралась — и поехала.
Дочка Нина звонила раз в две недели из автомата на углу, кричала в трубку: «Мама, как ты там?» Матрёна отвечала: «Нормально». И правда — нормально. Корова есть, куры есть, огород. Соседка Клавдия заходит, чай пьют. А вечером Матрёна сидит на крыльце, смотрит на дорогу, и так тихо, что слышно, как на том конце деревни собака лает.
Нина звала к себе. Каждый раз звала. «Мама, переезжай. Тут тепло, удобства, врачи рядом». Матрёна отказывалась. Не потому, что гордая, а потому, что не представляла, как она будет в городе. Без огорода, без коровы, без этой тишины. И потом — а вдруг не встанет? А вдруг будет мешать? Зять Витька — человек хороший, но чужой. Внучка Ленка — та своя, да только у неё своя жизнь.
В последний месяц что-то защемило в груди. Не сердце, а так — предчувствие. Нина в последний раз звонила, говорила бодро, но голос какой-то не такой. Спрашивала про здоровье, а сама как будто хотела что-то сказать и не решалась. Матрёна тогда положила трубку, посидела на лавке, а потом встала и пошла к Клавдии.
— Клав, пригляди за хозяйством. Я в город еду.
— Надолго?
— А там видно будет.
Утром она подоила корову, задала курам, закрыла дом на крючок — тяжёлый, кованый, ещё от свёкра достался — и пошла на трассу. И теперь стояла в автобусе, сжимала авоську и думала: правильно сделала.
В райцентре автобус до города уходил только через три часа. Матрёна зашла на вокзал, села на скамейку. Вокзал пах пирожками, мазутом и ещё чем-то чужим. Она достала из авоськи одно печенье, разломила пополам, съела половину. Вторую половину завернула обратно — пригодится.
Напротив сидела женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти, в шапке с помпоном, всё пытался слезть со скамейки, мать одёргивала. Потом она достала из сумки яблоко, дала ему, и он затих. Матрёна смотрела и вспоминала, как везла Нину в этом же автобусе, когда та поступала в техникум. Нина плакала всю дорогу, уткнулась ей в плечо, шептала: «Мама, я не хочу уезжать». А Матрёна гладила её по голове и говорила: «Надо, дочка. Там тебе лучше будет».
Лучше ли? Нина закончила техникум, вышла замуж за Витьку, родила Ленку. Работала бухгалтером, получала копейки, но в городе осталась. Приезжала летом на неделю, помогала огород копать, и всё время оглядывалась, будто боялась опоздать на автобус. А потом стала приезжать на два дня. Потом на один. Потом звонила и говорила: «Мама, в этом году не получится».
Вот и сейчас — не получилось. А Матрёна собралась и поехала сама.
Автобус подошёл к вечеру. В городе было шумно, светло, пахло бензином и цветами — сиренью. Сирень здесь росла везде, во всех дворах, и Матрёна подумала: вот что одинаковое, что в деревне, что в городе. Сирень.
Она не стала брать такси. Денег взяла в обрез, на билет и на обратную дорогу. Спросила у прохожего, как пройти на улицу Гастелло, и пошла пешком. Ноги болели, но она шла, потому что не любила просить помощи. Всю жизнь сама, сама.
Дом, где жила Нина, она узнала сразу — пятиэтажка из белого кирпича, панельная, каких в этом районе было десять штук. Но Нина в прошлом году прислала открытку с видом дома и написала: «Мама, смотри, у нас теперь окна пластиковые». Матрёна тогда открытку долго рассматривала, а потом положила в шкатулку, где лежали старые фотографии.
Лифт в подъезде работал, но Матрёна пошла пешком. Третий этаж, шестьдесят ступенек. Она посчитала, чтобы отвлечься.
Дверь была обита дерматином, с маленьким глазком. Матрёна нажала кнопку звонка — звонок залился тоненьким, каким-то игрушечным трелем. За дверью загремели, зашаркали.
— Кто там?
— Открывай, Нинка. Мать я.
Тишина. Матрёна слышала, как за дверью дышат — часто, растерянно. Потом щёлкнул замок, и на пороге появилась дочь.
Нина за эти два года, что они не виделись, не изменилась. Всё такая же — худая, с резкими плечами, в домашнем халате. Только волосы короче стали и морщинка между бровями глубже.
— Мам? — Нина моргнула, будто не верила. — Ты чего? Мы же договаривались, я сама приеду.
— А я вот решила. — Матрёна перешагнула порог. — Гостинцев привезла. Яйца домашние, печенье. Ты ж любишь «Юбилейное».
Нина взяла авоську, но лицо у неё было не радостное — растерянное, испуганное. Она смотрела на мать, на её старенькое пальто, на платок, на стоптанные ботинки, и молчала.
— Ты бы позвонила, — сказала она наконец. — Я бы встретила.
— Телефон у тебя есть, а у меня нет. Ты ж знаешь.
— Я б тогда…
— А чего встречать? Я сама дошла.
В прихожей было тесно. Пальто на плечиках, зонт в углу, две пары обуви — и всё чужое, не её. Матрёна сняла платок, повесила на крючок. Платок был тёмно-синий, шерстяной, Нина когда-то привезла его из города, сказала: «Мама, носи, тёплый». Матрёна носила четвёртый год.
— Проходи на кухню, — сказала Нина. — Я чай поставлю.
Кухня была маленькая, но светлая. На столе — ваза с сиренью. Сирень стояла в простой стеклянной банке, но смотрелась красиво, по-летнему. На окне — занавески с рюшами, на плите — газовая плита с духовкой. В углу, на холодильнике, тикал будильник — старый, круглый, ещё с их деревни. Матрёна узнала его сразу. Когда Нина уезжала в техникум, будильник стоял у неё на тумбочке, она говорила: «Мама, я без него не проснусь». Потом забрала с собой. И вот он тут, тикает.
— Хорошо у тебя, — сказала Матрёна. — Уютно.
Нина поставила чайник, достала чашки. Руки у неё дрожали. Она открыла шкафчик, долго выбирала чашки, потом поставила на стол две — с синими цветочками.
— Ты одна? — спросила Матрёна. — А где Витька?
— Витя на работе. До вечера.
— А внучка? Ленка где?
Нина замешкалась. Поправила занавеску, хотя та и так висела ровно.
— Лена… в школе.
— Так уже восьмой час. Школы давно кончились.
Нина молчала. Смотрела в окно, за которым горели фонари.
— Нин, — Матрёна села на табуретку. — Ты говори прямо. Что случилось?
Нина обернулась. Глаза у неё были красные, она кусала губу, как в детстве, когда боялась признаться в разбитой чашке.
— Ленка ушла, — выдохнула она. — Третий день.
Чайник закипел, засвистел. Нина сняла его, заварила чай. Руки уже не дрожали — стали медленные, тяжёлые.
— Куда ушла?
— К парню. К Кольке. Учились в одном классе. Она сказала, что любит, что они будут вместе, а я… я сказала, что рано, что школу сначала закончить надо. Она на меня накричала, хлопнула дверью — и всё.
— А Витька что?
— А что Витька? Он сказал: сама разбирайся. Ему лишь бы на работе, лишь бы не влезать. Он вообще… — Нина махнула рукой, не договорила.
Матрёна молчала. Смотрела на дочку, на её осунувшееся лицо, на руки, которые никак не могли налить чай спокойно.
— Ты адрес знаешь? — спросила она.
— Знаю. Колькина бабка живёт в соседнем квартале, он у неё прописан. Ленка туда и ушла.
— А ходила туда?
— Нет. — Нина поставила чайник на плиту, села напротив. — Что я ей скажу? Вернись, доченька? Она же взрослая. У неё своя голова.
— Взрослая не взрослая, а домой вернуть надо. Пока глупостей не наделали.
— Каких глупостей?
Матрёна посмотрела на дочь. Та побледнела, сразу поняла.
— Ты думаешь? — шёпотом спросила Нина.
— А ты не думала? Влюблённая девка да парень — всякое бывает. Или ты забыла, как сама в семнадцать лет с Петькой по ночам бегала?
Нина вспыхнула. Отвернулась, достала платок из кармана халата.
— Это другое. Я тебе потом всё рассказала. А она… она молчит. Не звонит, не приходит. Я звоню ей туда, а Колькина бабка трубку берёт и говорит: «Нету её». Или не подходит вовсе.
— Значит, пойдём.
— Куда?
— К этой бабке. Поговорим.
— Сейчас? Поздно уже.
— Не поздно. Для такого дела никогда не поздно.
Нина замешкалась. Посмотрела на мать, на её твёрдое лицо, на руки, которые уже завязывали платок по-деревенски, узлом на затылке.
— Я боюсь, — сказала она.
— Чего бояться? Своей крови бояться — не жить.
Матрёна взяла дочь за руку. Пальцы у Нины были холодные, тонкие. Матрёна сжала их крепко, как когда-то, когда вела Нину в первый класс, через всю деревню.
— Одевайся.
Они вышли в подъезд. Нина накинула пальто, повязала косынку — ту самую, синюю, как у матери. Матрёна посмотрела, усмехнулась.
— Моя косынка?
— Твоя. Ты мне её в прошлом году прислала.
— А я думала, потеряла. Носи, носи.
Улица встретила их шумом. Машины, люди, свет из окон. Нина шла быстро, почти бежала, Матрёна едва поспевала. Ноги гудели, но она не показывала вида.
— Далеко? — спросила она.
— Три квартала. Вон тот дом, панельный.
Они подошли к подъезду. Нина остановилась, перевела дух.
— Мам, может, не надо? Может, завтра?
— Завтра завтрашним делам. Пошли.
На лестнице пахло кошками и старой краской. Дверь на втором этаже была обита такой же дерматиной, как у Нины, только старше, потёртой. Нина подняла руку, чтобы позвонить, и замерла.
— Ну? — сказала Матрёна.
— Я не могу.
— Тогда я.
Матрёна нажала кнопку. Звонок заиграл что-то долгое, заунывное. За дверью послышались шаги, потом голос — старческий, ворчливый:
— Кого там принесло?
— Открывайте. По делу.
Дверь открылась. На пороге стояла старуха — маленькая, сутулая, в тёмном халате. Из-за её плеча выглядывал парень — высокий, стриженый, в спортивных штанах.
— Вам кого? — спросила старуха.
— Ленку нашу, — сказала Матрёна. — Домой пришли забирать.
Парень попятился. Из комнаты вышла Ленка — в футболке, босиком, сонная. Увидела мать, бабушку, и лицо у неё вытянулось.
— Мам? Ты чего? А бабушка…
— Ты чего, Ленка? — Нина шагнула вперёд. — Ты почему не звонишь? Я же волнуюсь.
— А чего волноваться? Я с Колей. Всё нормально.
— Нормально? Ты школу бросила, ты…
— Мам, хватит. Я уже взрослая.
— Взрослая, — сказала Матрёна. — А от матери бегаешь. Взрослые так делают?
Ленка только сейчас посмотрела на бабушку внимательно. Увидела её усталое лицо, дорожное пальто, авоську, которую Матрёна так и не выпустила из рук.
— Ба? Ты как здесь?
— Автобусом. Приехала тебя проведать, а ты в бегах.
— Я не в бегах. Я…
— Ты иди, собирайся. Разговор есть.
— Какой разговор? Мы с Колей…
— Коля подождёт. Мы ж ненадолго.
Парень стоял в коридоре, переминался. Старуха — видно, бабка Колькина — смотрела на всех исподлобья, но молчала.
— Лен, ты иди, — сказал парень тихо. — Поговори.
— Коля!
— Иди, говорю. Потом расскажешь.
Ленка посмотрела на него, на мать, на бабушку. Губы у неё задрожали.
— Ба, ну что ты пришла? Я же не маленькая.
— Маленькая не маленькая, а ответ держать надо. Ты думаешь, любовь — это в футболке по чужим квартирам бегать? Любовь — это когда вместе и ответ друг за друга. А ты тут — одна? Или он с тобой?
— Он со мной.
— Тогда пусть с тобой и приходит. К матери. По-человечески. Чтоб чай пить, знакомиться. А не прятаться по углам.
Ленка растерялась. Посмотрела на Колю. Тот кашлянул, поправил футболку.
— Мы… мы хотели. Просто Ленка боялась, что мать ругаться будет.
— И правильно боялась, — сказала Нина. — Потому что без спросу, без…
— Нин, — перебила Матрёна. — Потом будешь воспитывать. Иди, Ленка, одевайся. И ты, Коля, собирайся. Чай пить пойдём.
— Куда? — спросил парень.
— К нам. В гости. Чай с печеньем.
Колькина бабка наконец подала голос:
— Чего это он к вам пойдёт? Он тут живёт.
— Бабушка, — сказала Матрёна спокойно, — мы ж на час. Познакомиться. А потом он вернётся. Или вы с нами пойдёте? Места всем хватит.
Старуха фыркнула, но возражать не стала. Ленка быстро натянула джинсы, свитер, сунула ноги в кроссовки. Коля надел куртку, пригладил волосы.
Когда они вышли на улицу, Ленка вдруг остановилась.
— Ба, а ты правда из деревни приехала? Одна?
— Правда.
— А как же корова? Куры?
— Клавдия присмотрит. Соседка.
— А дом?
— Дом никуда не денется. Стоит.
Ленка помолчала, потом взяла бабушку под руку.
— Ты не сердишься?
— Нет. Только ты, Ленка, в следующий раз не прячься. Приходи и говори: так и так, люблю, хочу быть вместе. А мы уже разберёмся.
— Ты бы разобралась?
— А то. Я вашего брата знаю. Я сама когда-то такая была.
Нина шла сзади, молчала. Но Матрёна видела, как она вытирает глаза краем косынки, и не оборачивалась.
На кухне поместились все четверо. Нина нарезала хлеб, поставила варенье, печенье. Коля сидел на краешке табуретки, смотрел в чашку.
— Ты ешь, — сказала Матрёна. — Печенье бери. Не стесняйся.
— Спасибо, — сказал парень и взял одно, самое маленькое.
— Коля, — Нина налила ему чаю. — Ты где учишься?
— В ПТУ, на сварщика. Второй курс.
— А работать потом куда?
— На завод. Там и практика, и распределение.
Нина кивнула. Лицо у неё было серьёзное, но не злое.
— А с Ленкой вы… давно?
— С лета. — Коля покосился на Ленку. — Мы вместе в кино ходили, на танцы. А потом… ну, поняли.
— Поняли, — повторила Нина. — А дальше что?
— А дальше? — Парень поднял голову. — Я после ПТУ работать пойду, Ленка школу закончит. Мы поженимся.
— А если ребёнок?
За столом повисла тишина. Ленка побелела. Коля положил ложку, посмотрел на неё, потом на Нину.
— Если ребёнок — значит, ребёнок. Я не брошу. Я же не зверь.
Матрёна подвинула варенье ближе к внучке.
— Ешь, — сказала она. — Я для тебя варила.
Ленка взяла ложку, но есть не стала. Смотрела на мать, на бабушку, и глаза у неё были мокрые.
— Мам, ты прости, — сказала она. — Я не хотела. Просто ты сразу кричать начала, а я…
— И правильно, что ушла, — вдруг сказала Матрёна.
— Что? — Нина обернулась.
— Правильно. Потому что если в доме крик, оттуда уходят. Ты, Нинка, сама такая была. Я когда тебе про Петьку сказала, ты как заорёшь? Я помню. А потом тихо пришла, села и сказала: прости, мама. И мы поговорили.
Нина опустила голову.
— Я боялась, — сказала она тихо. — Боялась, что она… что они…
— Что? Жить начнут? Детей нарожают? Мы с твоим отцом тоже молодыми были. И ничего, вырастили тебя.
— Вы потом развелись.
— Потом. А сначала жили. И ты родилась. И ничего, живая.
Матрёна отодвинулась от стола, вышла в прихожую. Достала из авоськи вторую пачку печенья, положила на полку, рядом с будильником. Будильник тикал ровно, спокойно.
Потом подошла к окну. За окном горели фонари, внизу шумел город. Чужой, далёкий, но уже не такой страшный. Она вспомнила свою деревню. Тишину, запах сена, кудахтанье кур. Вспомнила, как закрывала дверь на крючок, когда уезжала. И как этот крючок щёлкнул, будто сказал: прощай.
Но сейчас, глядя на огни, она вдруг подумала: а может, и не прощай. Может, это не конец, а так — пауза. Она вернётся, конечно. Корову доить, кур кормить. Но и сюда теперь будет ездить. Не раз в год, а чаще. Потому что здесь — дочка. Внучка. И этот парень, который, глядишь, станет своим.
— Мам! — крикнула Ленка из кухни. — Иди картошку есть! Мы с Колькой сходили, нажарили.
— Иду, иду.
Матрёна поправила платок, провела рукой по гладкой стене, на которой не было ни щелей, ни щепок, — всё ровно, крашено, чужое. Но пахло здесь картошкой, жареным луком, вареньем. И на столе стояла сирень — та самая, что и в деревне цветёт. Та же самая.
Она шагнула в кухню. За столом сидели её дочь, внучка и чужой парень, который уже наливал себе второй стакан чая и улыбался, смущённо, по-мальчишечьи.
— А я вам ещё пирогов напекла, — сказала Матрёна. — В авоське лежат. Доставайте.
Нина подошла к ней, обняла. Крепко, по-детски, уткнулась в плечо.
— Мама, спасибо, что приехала.
— Спасибо скажешь, когда внуков нянчить позовёшь.
— Позову, — сказала Ленка. — Обязательно.
— Ну вот и ладно.
Матрёна села за стол. Коля подвинул ей картошку, самую румяную. Она взяла, посмотрела на него.
— Ты, главное, Коля, держись. Девку свою люби, но и к матери прислушивайся. У неё сердце болит.
— Я понял, — сказал парень.
— Вот и хорошо.
За окном уже совсем стемнело. Будильник на холодильнике пробил десять. А за столом всё говорили и говорили — о школе, о ПТУ, о том, как варенье варить, чтобы не засахарилось. И сирень в банке пахла так же, как пахнет в деревне в конце мая, когда ночи тёплые и кажется, что всё ещё будет.
Оставайтесь со мной, чтобы не пропустить следующую историю❤️