Все в деревне привыкли к нему – не слишком умному доверчивому парню. Взрослые – жалели, дети – дразнили, девки и парни – обходили стороной. Бабушка, мать Матвея, допела внуку песни до четырнадцати годков, а потом умерла у него на руках. Тишка смотрел на нее и улыбался. Улыбался он и на похоронах.
А потом он показывал на ее койку под иконами, молчаливо кивал, спрашивая – где же бабка?
Странное дело – он мог наколоть дров, сложить их аккуратной поленницей. Он умело помогал отцу с делом плотницким. Но смерть объяснить ему оказалось невозможным. Он слушал, хмурился и кивал, казалось – задумывался, казалось – понимал. Но проходило время, и он опять искал бабушку.
Такая ж история и с Найдой – собакой, с которой Тишка учился заново ходить: хватал ее за шерсть, а она, как будто понимая, двигалась аккуратно и бережно.
Найда умерла от старости. Матвей просто унес ее тело, но сын никак не мог смириться. Матвей психовал тогда. Тишка делать ничего не мог, то и дело бегал к конуре, заглядывал. Вымученный, он три дня искал собаку во дворе, выглядывал на улицу, разводил руками, горевал. Слова "померла", "сдохла" ему ни о чем не говорили.
На четвертый день Матвей привез щенка. Имя придумала ему Надя, назвали пса – Ганс. Только с ним Тихон постепенно и успокоился.
Когда близкие брали его с собой в люди, он прятался за их спины, краснел. А если обращали на него внимание, излишне суетился, тер руками бока, волновался.
Он радовался сладостям, привозимым отцом, боялся строгую мамку, когда она ругалась, прыгал вокруг сестры, когда возвращалась она домой из соседнего Веденеева, где заканчивала семилетку.
Но были и люди, к которым он привык. Знал хорошо Петра и его жену Любу, их детей – Ваню, который был старше его на пару лет, и его сестру Полинку.
С ними отношения были ровнее. Ивана еще в детстве порой родители заставляли сходить к двоюродному братцу. Вроде как – в помощь. Родня же. Делал Иван это неохотно, кому ж охота с немым дурачком нянькаться, но с детства уж к Тихону привык.
Года летели. Тихон выглядел моложе своих лет. Восемнадцатилетние ровесники его уже женихались, а он, оставаясь ребенком внутри, проецировал это и на внешность. Взгляд открытый, немного удивленный, юношеская угловатость, длинные руки.
Надя задружила с парнем из Веденеева. Встретили они сватов, сыграли колхозную свадьбу. Матвей в этот день широко открыл ворота – мол, идите все, кому охота. И деревенские шли, несли с собой самогон, печево и мясо, а еще немудреные подарки молодым. Гуляли три дня.
Надя переехала к мужу и его родителям. Тихон скучал по сестре долго.
В этот период просили почаще приходить Ивана. Иван брал два удилища, заходил за Тишкой и вел его на реку. Тишка любил рыбалку.
– Тишка, а ты девок щупал? – спрашивал порой ради веселья Иван.
Тишка кивал – да. Всего скорей, он не понимал о чем спрашивает его брат.
– Ну и как? Понравилось?
Тишка опять кивал, а Иван смеялся. Смеялся и Тихон. Он очень любил, когда люди от его слов радуются.
– Эх, глупый ты, Тишка. А мне вот... Мне вот одна нравится, – вздыхал Иван, зная, что рассказать эту его пока еще тайну Тишка никому не сможет, – Только не местная она, – Иван краснел от своих собственных слов.
Девушка ему, и правда, очень нравилась. Сказала б она – женись, он бы сразу и женился.
А однажды поутру, когда стелился еще туман, и была от него мокра трава, повел Иван Тихона далеко в лес, удить на особое место. Шли по лесной дороге, по рытвинам овражков, потом по берегу реки, лоснящейся сизым хребтом на солнце.
В один момент Тихон начал тревожиться – так далеко от дома он никогда не уходил. Он схватил Ивана за рукав, потянул назад.
– Ты чего? Да не трусь ты. Скоро уж... Говорю же, наш с тобой дед эту хату строил. Мы туда с Колькой с малых бегаем.
И действительно, вскоре пришли они к речной заводи – не то болотце, не то запрудина, берега которой заросли болотной растительностью.
А на берегу, на высоких бревнах-подпорках, в кустах запряталась черная незаметная изба с крышей из веток. И так много было насыпано там разной растительной требухи, что крыша по размеру сравнялась с величиной избы. Изба как будто вросла в лесные заросли, стала их частью. Лестница к ней вела высокая.
Они поднялись. Тихон побаивался, а Иван сунул руку над дверью, достал ключ и открыл тяжелый навесной замок.
– Видал? Говорят, дед наш от коммунистов тут собирался прятаться. Да сам же потом в артель и пошел – не пригодилась избушка. Только ты никому не говори... Ой! Ты ж безъязыкий ...
Дверь низкая, пришлось наклониться. Меж досками потолка – дыра со свисающими корнями травы. Внизу – труха, сырость, пол засыпан рыжей хвоей.
Однако есть глиняная небольшая печь с горшками, за нею – полати. Две широкие скамьи и стол. В углу – топор и лопата, пара ведер, посуда, какие-то мешки с сеном и сундук с инструментом и утварью.
Тесно, грязно и темно – окно есть, но оно залеплено грязью.
– О! Видал, как люди жили. Ладно... А мы с тобой к пруду пошли. Тут карпы ловятся.
С карпами не повезло. Зато наловили карасей и окуней. На пруду в большом количестве водились утки. Иван ставил веревочную петлю, но утку поймать не удалось.
***
Вскоре Матвей стал брать слабоумного сына на колхозные работы. Он уверен был – сын справится. Однообразную работу Тихон мог делать долго. Вот только рядом должен быть кто-то руководящий.
Клава трудилась на ферме. Поручили Тихона Любе, его тетке. Норму делили на двоих, хоть и обгонял Тихон Любу количеством. Он не умел отдыхать, не умел остановиться. Но мог отклониться от своего участка, уйти в сторону. Его нужно было контролировать, но работал он от души, порой выматывая себя.
Теперь и он стал внештатным колхозником. Работал в поле с теткой, помогал матери на колхозной ферме, отцу – на пахоте и в заготовке дров на зиму. Он стал смелее, почти перестал чураться знакомых людей, да и люди привыкли к нему.
Только все равно вел себя Тихон странно. Когда обжил село, взял себе за привычку ходить какими-то окольными тропами. Не по обычной тропе рядом с грунтовкой, как все люди ходили, а огородами: там сквозь кусты проломится, там через ограду махнет, ручей широкий к реке каким-то макаром перескочит, не замочив ног – лишь бы не по нормальной дороге идти.
Уж и Матвей его ругал, заставлял, как люди ходить, и Клава устала считать его царапины, а он – всё свое. Может мальчишки передразнили его в детстве? Сторонился. А может и сейчас взглядов недобрых боялся.
– Тишка, подь сюды, скучно нам без мужика-то. Одно бабье, – кричала развеселая вдовая Ирина, когда садились отдыхать на меже.
Он послушно шел, садился рядом, брал в руки, что давали.
– Э-эх! Язык бы тебе, Тихон, от девок бы отбою не было. Вон глазюки-то какие ненасытные.
– Да молчи ты, Ирка, – махала на нее тетка Люба, – Кто у нас ненасытный, так это ты.
– Я? Здрасьте! А чем бы я насытилась-то, хочу тебя спросить? Али кем? Как будто у нас тут мужиков свободных пруд пруди.
– Ой ли... Скажи еще, что несвободные тебя мимо обходят.
– А коли и так, так что? Не моя вина, я баба одинокая. Знать, плохо их жены при подолах держат. Пущай стараются.
– Смотри, ты не перестарайся, Ирка. Уж ведь было – глаза чуть не выцарапали.
– Аа, – махала Ирина, – Один раз живем. Состаримся – ненужными останемся. А красота не вечная, – посмотрела на Тихона, – Вот ответь всем, Тишка: по твоему мужицкому взгляду – красивая я?
Тишка поморгал глазами и кивнул. А кивнув, побагровел.
– Во-от, и я говорю, – смеялась Ирина.
– Ты чего мне парня в краску вогнала? – дивилась, глядя на племянника Люба.
– А чего б ему не застыдится? Чай, представил меня такую всю, – пошла вперед грудью Ирина.
Бабы хохотали, а Тихон поднялся и пошел прочь – на межу.
Люба не смеялась, смотрела ему вслед серьезно. Она хорошо его знала – обычно таких вопросов не понимал он, кивал и смеялся вместе со всеми. А тут... Покраснел. Неуж понял? Неуж и в нем мужицкая охота просыпается?
Вот беда, так беда. Она рассказала дома Клаве. Но та лишь махнула рукой – вряд ли. Дитя совсем, даже матери и сестры без штанов не стесняется.
И больше эту тему они не подымали, потому как причин подымать ее не было. Тихон оставался отсталым, глуповатым, требующим указаний и руководства.
***
Через год, осенью тридцать девятого года, женили Ивана. Тихон сидел во дворе за длинным столом среди родни на стороне жениха, смотрел на невесту.
Высокий лоб, русая коса, прямой нос. Она была похожа на женский лик с бабушкиных икон. Тихон не мог оторвать от нее глаз.
Она немного стеснялась гостей, сидела, опустив глаза, грустная и молчаливая. Но один раз вдруг глянула именно на него. Он так обрадовался, что сразу расцвел в широкой открытой улыбке. И она тоже тихонько улыбнулась ему.
И тут бабы возьми и затяни:
"...Мне малым-мало спалось,
Ох, да во сне привиделось..."
Он слушал песню и смотрел на невесту.
Этой тихой улыбки хватило Тихону на все последующие дни. Теперь он только о ней и думал. Валилось все из его рук, он забывал то, что помнил всегда. Уже и отец ворчал на него, ругал за рассеянность, даже саданул под зад.
– Да что с тобой! Башкой что ль поехал?
А Тихон только улыбался, трепал в радости своей пса Ганса. Он был пьян своим тихим никому неизвестным счастьем. Он не отдавал себе отчета в том, что Анна теперь жена Ивана, он даже не стремился увидеть ее еще раз хотя бы издали. Той улыбки хватало ему сполна. Его любовь была наивна и чиста.
Видел он ее крайне редко, а когда видел, цепенел.
Вот забежал Иван с женой как-то к ним во двор – счастливые молодожены-голубки. О чем-то переговорили с матерью. Тихон во дворе колол дрова на баню.
Стоял, смотрел на Анну, не спуская глаз. Как смеётся, как сидит на ней платье, как бьет по спине тяжелая коса. Видел, как крепко и резко поцеловал ее Иван в щеку. А там – тонкая лебяжья шея, нежное маленькое ухо ...
Ей не больно?
Даже топор он сжал в руках крепче, оберегая ее мысленно. Но ей было хорошо с Иваном, она смотрела на мужа радостно, с любовью. И Тихон выдохнул. Нет, не обижает...
Очень боязно ему было за нее. Как будто создана она из самого нежного пуха, из цветочной пыльцы на крыльях бабочки, из света и шелка.
***
Время летело. Осознавал ли это Тихон – никому неизвестно. У него были свои, только ему видимые штрихи и краски жизни.
Смотрела на сына Клавдия – жалела, а порой и злилась на эту свою жалость. Чего его жалеть-то? Живет себе, беды не ведает. Одна беда – когда папка с мамкой его поругают, да и то, похмурится, а через час уж и забыл.
Просыпается, ест с аппетитом, и – за ведра. Знает – воды матери натаскать надо. А воду носит, как будто полотенце вышивает, как будто в удовольствие ему – старательно в бочку льет, аж губу закусывает, ждет края.
Красивый был бы парень, коль был бы нормальный. А сейчас даже по взгляду на него видно, что слабоумный он. Брови подняты, улыбка дурачка, глаза моргают.
Клава стряхивала слезу – привыкла быть сильной. Столько уж пройдено, успокаивала она себя. Искала в таком положении хорошее: зато при них до конца будет, зато страшное мимо него проходит.
Недавно собирали народ у сельсовета в Веденееве. Приехал какой-то уполномоченный с брезентовым портфелем. Говорил много, а на вопросы людские так и не ответил. Одно ясно – мужикам всем было велено отметиться у председателя. И неважно ему было, что председатель их, молодой недавно принявший дела, Степан Милютин всех своих мужиков колхозных и так наперечет знает.
– А что вы скажете о международной обстановке, товарищ? – выкрикнул кто-то из собравшихся.
– Не беспокойтесь, товарищи. Партия войны не допустит. А ваша задача – посвятить себя трудовым достижениям.
Однако тревога нарастала. Скупались соль и спички, потихоньку говорили, о войне в Финляндии. Громко говорить побаивались.
Вот и сейчас шли из Веденеева хмурые, неразговорчивые. А если и говорили, то о делах колхозных.
Степан Милютин задержался в Веденееве, но догнал баб на своем мерине, дернул вожжи, позвал их на телегу.
– Ты, Клавдия, у врача бумагу возьми о Тишке своем. Ну, что на голову слаб, – сказал тихонько.
– Зачем это? И так все знают...
– За тем! Возьми, говорю, – буркнул новый председатель.
Клавдия отмахнулась. Весна, посевная, дома дел невпроворот. Когда им по врачам ездить?
А среди ночи вдруг вскочила резко, спустила ноги с койки.
– Чего ты? – буркнул Матвей, спал он плохо в последнее время.
– Война будет! – тихо проговорила Клавдия.
– Че? С ума сошла? Ложись ...
Она обернулась к мужу, зашептала.
– Матвеюшка, будет война, будет. Слышишь ли? Оттого и пишут вас. Оттого и велел Степка бумагу взять. Поняла я. Чувствую...
– От, дура-баба. Спи давай. Лук те в нос!
А утром, уходя, все же велел.
– Отгул на завтра бери, поедем к фельдшерице. Пущай пишет.
***
А война придушила слезами – уходили мужики.
Ушли на фронт далеко уж немолодые Матвей и Петр, забрали мужа Нади – Андрея, председателя Степана. Ушел и Иван, оставив свою молодую жену Анну с годовалой дочкой и матерью Любой. Полина, сестра его, училась на медицинских курсах в райцентре.
Ушли деревенские мужики, осиротела деревня.
Клавдию выбрали бабы старшей. Уважали ее, да и хватка у нее была мужицкая. Многие семьи уезжали дальше в тыл. А Клава теперь не могла – властью ее наделили. Как подвести колхозное начальство? Впереди – уборочная.
Да и не дойдут сюда немцы!
Но война окружала мертвым пространством. Из Веденеева угнали колхозный скот, увезли запасы.
Вот уж вздрагивала от взрывов земля. А они с бабами – в поле. Посмотрят вдаль из-под руки, вздохнут, да и дальше – за работу.
Только Тихон цепенел. Все мычал и вдаль рукой показывал, как будто решал, что не слышат они раскаты, а он один слышит. Бабы косились на него – прав ведь, прав, что боится. Надо бояться.
А разве они бесстрашные? Нет. Просто велено верить, что немцы сюда не придут, они и верят. Да и фронту помощь нужна, мужики там ...
Но линия фронта приближалась и приближалась к их деревне.
И настало время, когда не осталось ничего, кроме тревоги и страха.
***
Подпишитесь на канал Рассеянный хореограф, чтоб не потерять повесть.
Читайте мои оконченные истории, если пропустили ...