В последнюю неделю сентября на улице осталось два дыма из труб - у Людмилы Сергеевны и у Нины Петровны. Все остальные уже разъехались. Дача в эти дни всегда становилась другой - как класс перед каникулами, когда уже половина учеников забрала тетради, и дежурный моет доску в пустоту.
Нина забежала в пятницу вечером - в уличном пальто, с банкой варенья.
– Последнюю несу тебе, на прощанье, – сказала она, ставя банку на стол в летней кухне. – Мы завтра в шесть уезжаем, Толик уже машину грузит.
– Так рано? – спросила Людмила Сергеевна.
– Рано, – вздохнула Нина. – Он на обратном пути хочет к матери в посёлок заехать. Люсь.
Она села на табурет, посмотрела матушкиным долгим взглядом.
– Так с Марусей-то что?
Людмила Сергеевна перелила варенье из банки в свою, чтобы Нине оставить её. Руки делали привычное - выкручивали крышку, переливали, закрывали. Голова в это время молчала.
– Найдётся кто-нибудь, – сказала она наконец. – Или сама уйдёт.
– Люсь. – Нина покачала головой. – Не уйдёт она. Ты думаешь, куда? И сентябрь, смотри, какой. Ночами уже восемь градусов. А в октябре пойдёт дождь, заболеет твоя Маруся и ляжет под крыльцо.
– Не моя, – автоматически сказала Людмила Сергеевна.
Нина поглядела на неё из-под очков.
– Конечно. Не твоя. Ты бы знала, как ты про «не твою» три месяца подряд говоришь.
Людмила Сергеевна отвернулась к окну. За окном Маруся сидела на своём обычном месте - у бочки. Пустая дорожка, пустой огород, жёлтая малина, облетевший укроп. Кошка была единственным ярким пятном в этом сероватом сентябрьском дворе.
– А ты не можешь её взять? – спросила Людмила Сергеевна. – У тебя дом, тепло, свои коты есть.
– Я бы взяла, – сказала Нина серьёзно. – Если бы не Васька. Он у меня, знаешь, царь. Он Дашку-то пятый год еле терпит, а чужую - загрызёт. Я пробовала раз подсаживать - кровь была. Не получится у меня, Люсь. Прости.
Людмила Сергеевна кивнула. Она не ждала другого ответа - просто нужно было спросить вслух, чтобы самой убедиться: все варианты, которые от неё не зависят, закрыты.
– Ну ладно, – сказала она. – Поезжай.
Нина встала, обняла её коротко, пахнуло вареньем и сырой шерстью пальто.
– Ты не сиди тут до морозов, – сказала она от двери. – И позвони, как доберёшься.
– Позвоню.
Нина ушла. Калитка стукнула, тихие шаги удалились по улице. Людмила Сергеевна осталась сидеть в летней кухне, перед банкой Нининого варенья, и слушала, как за окном на ровной нотке гудит где-то далеко электричка.
***
В субботу утром она проснулась в пять. Не было смысла лежать - всё равно не уснуть. Оделась, обула резиновые сапоги, вышла во двор.
Первый иней лежал на крыльце и на перилах. На малиновом листе - белая кайма. Воздух пах холодной землёй. Пустое крыльцо было в этот раз действительно пустым - Маруся сидела не на нём, а чуть поодаль, в траве. Тоже замерзшая. Рыжая шерсть на морозе казалась гуще.
– Ну чего, – сказала Людмила Сергеевна. – Чего ты не спряталась?
Она насыпала Марусе в миску вчерашней каши с курицей. Кошка подошла, поела. Села рядом. Посмотрела.
Людмила Сергеевна взяла веник и стала сметать с крыльца иней. Не потому, что надо было, - иней бы и сам сошёл через час. А потому что нужно было что-то делать руками. В голове крутилось одно и то же: завтра уезжать, завтра уезжать, завтра уезжать.
Она вернулась в дом. Начала собирать вещи - что в чемодан, что в рюкзак, что в картонную коробку «в подвал». Банки с вареньем. Пачка крупы. Старые журналы - выкинуть по дороге на помойку у въезда. Закрыла летнюю кухню на замок. Сняла с гвоздя в сенях ту самую хозяйственную сумку в клетку, которой всё лето таскала рассаду и огурцы. Висела она там на одном гвозде уже месяц - с тех пор, как огурцы кончились. Клетка на боках выцвела за лето: была красно-синяя, стала малиновая с грязно-голубым.
В полдень зазвонил телефон. Света.
– Мам. Ты когда едешь?
– Сегодня, к вечеру.
– А кошка?
Людмила Сергеевна молчала дольше, чем собиралась.
– Света. Ты понимаешь, что она ничья?
– Мам, – сказала Света терпеливо. – Ну хватит. Ну бери уже.
– Куда я её возьму? У тебя Миша.
– У Миши аллергия на неделю в году, когда он к тебе приезжает. Будем меньше в доме сидеть, а чаще вместе куда-то выбираться. Делов-то.
– В городе ей тесно будет.
– Мам.
Людмила Сергеевна услышала в голосе дочери то особое сочетание мягкости и железа, против которого даже учитель географии на пенсии не мог ничего противопоставить.
– Света, я не могу.
– Почему?
– Потому что... – Людмила Сергеевна остановилась. Не потому что в однушке тесно - тесно, но можно. Не потому что Мишина аллергия - с этим, как Света сказала, разберёмся. А потому что... потому что если взять, то она будет моя. А если моя, то однажды её не станет. Как всё, что моё, однажды не становится. Но вслух она этого сказать не могла, даже дочери. Особенно дочери.
– Я подумаю, – сказала она.
– Мам. – Света вздохнула. – Слушай. Если не хочешь себе - давай я у кого-нибудь из знакомых спрошу. У меня тут Оля есть, помнишь, я тебе говорила? У неё кот месяц назад умер, она плачет, хочет нового, но не из приюта - боится брать незнакомого. Хочет с историей. Я ей позвоню. Только ты её сначала привези в город. В деревне никто забирать не поедет.
– Оля, – повторила Людмила Сергеевна.
– Мам. Соглашайся. Или ты берёшь, или мы отдаём Оле. Третьего нет.
– Хорошо. Отдадим Оле. Я привезу.
– Вот и умница.
Света ещё что-то сказала - про дорогу, про пробки, про чтобы мама аккуратнее ехала, - Людмила Сергеевна слушала вполуха. Она уже смотрела на сумку в клетку, которую держала в руке.
***
В пять часов пополудни она вынесла к крыльцу чемодан, поставила рядом. Вернулась в дом за последним пакетом.
Маруся в это время сидела у своей бочки. Серое небо, голый огород. Тихо было до такой степени, что слышался скрип сосен у дальнего забора.
Людмила Сергеевна заперла дом. Навесила замок. Проверила. Спустилась со ступенек. Подошла к машине - старая «десятка», доставшаяся ей после Вити, она водила её медленно и аккуратно, как большой утюг. Открыла багажник, уложила чемодан. Села за руль. Закрыла дверь.
Повернула ключ. Мотор вздрогнул и завёлся с первого раза - «десятка» её любила.
Она смотрела через лобовое стекло на свой двор. Маруся сидела возле бочки и смотрела. Не шла следом. Не мяукала. Не просила. Просто сидела и смотрела жёлтыми глазами на машину, в которой сидела Людмила Сергеевна.
Это было хуже всего.
Если бы Маруся мяукала, Людмила Сергеевна сказала бы себе: «она прибилась, она привыкла, но справится, кошки сильные». Если бы бежала за машиной - это была бы мелодрама, а в мелодрамы Людмила Сергеевна не верила. Но Маруся делала самое неудобное: она ничего не делала. Она сидела. И смотрела. И от этого молчания внутри у Людмилы Сергеевны было так, как будто чей-то тихий голос говорил:
«Ты знаешь, что правильно».
Людмила Сергеевна выключила мотор.
Посидела. Посмотрела на руки, лежащие на руле. Посмотрела снова через стекло - Маруся сидела на том же месте, не шелохнувшись.
– Ну, – сказала Людмила Сергеевна вслух. – Хорошо.
Она открыла дверь, вышла. Поднялась обратно на крыльцо. Отперла дом. Прошла в сени, сняла с того же гвоздя ту же сумку в клетку. Разложила её на столе, достала старое вафельное полотенце из нижнего ящика. Выстелила дно.
Вышла во двор. Маруся ещё сидела у бочки. Людмила Сергеевна подошла. Присела на корточки и сказала тихо, будто разговаривала с ребёнком, который боится укола:
– Пойдём, Маруся. Только до тех пор, пока не пристрою. Слышишь? Временно это.
Она протянула руки. И Маруся, впервые за три с половиной месяца, позволила себя взять.
Кошка была тёплая и тяжёлая. Тяжелее, чем Людмила Сергеевна ожидала. Она осторожно опустила её в сумку, на полотенце. Маруся не сопротивлялась. Вытянулась, улеглась на бок, посмотрела снизу вверх, словно говорила: наконец-то.
– Ты подожди, – сказала Людмила Сергеевна. – Рано благодаришь.
Она закрыла сумку наполовину - чтобы Маруся могла дышать и видеть - и понесла к машине. Поставила на переднее сиденье, пристегнула для верности ремнём. Снова завела мотор.
Из двора она выехала так, как будто увозила не кошку, а что-то очень хрупкое, что могло разбиться о кочки на дачной дороге.
***
Дорога до города заняла три часа.
В первый час Людмила Сергеевна молчала - сосредоточилась на трассе. Кошка в сумке тоже молчала: ни одного мяу, ни одного царапанья. Только один раз Людмила Сергеевна на светофоре глянула вбок - Маруся сидела, положив морду на край сумки, и смотрела в окно, как будто ехала в гости.
Во второй час Людмила Сергеевна позвонила Свете по громкой связи.
– Везу, – сказала она вместо приветствия.
– Кого везёшь?
– Марусю.
– Мам! – Света засмеялась. – Всё-таки.
– Временно, – сказала Людмила Сергеевна. – До тех пор, пока не пристрою. Ты Оле позвонила?
– Позвонила. Ждёт. Говорит, если кошка, как ты описала, то ей очень подходит. У неё такой же был, старый, рыжий, звали Борисом. Она сказала - Маруся будет как раз.
– Скажи ей, что Маруся умная. И в дом её кто-то приучал - она знает границы. Не воровка, ест аккуратно. И смотрит долго, когда разговариваешь с ней.
– Мам, ты как анкету на работу сдаёшь.
– Так и есть, – сказала Людмила Сергеевна. – Это её характеристика. Чтобы у Оли не было разочарования.
– Оля не разочаруется. Она плакала в трубку, мам. Она очень хочет.
Людмила Сергеевна помолчала.
– Хорошо. Завтра привезу.
– Почему не сегодня?
– Потому что у меня дома должна хотя бы одну ночь переночевать. Я её с крыльца вывезла, она ничего ещё не понимает. Пусть хоть сутки в тепле посидит, оттает. А завтра отвезу.
Света что-то ответила, но Людмила Сергеевна уже не слышала - она смотрела на дорогу. И неожиданно поймала себя на том, что говорит про Марусю в категориях «у меня дома», «в тепле», «отвезу завтра» - и никакой «чужой кошки» больше нет. Формула, которая держала оборону всё лето, пала где-то между дачным поворотом и сорок восьмым километром трассы, тихо, без выстрела, и Людмила Сергеевна этого момента даже не заметила.
В третий час стемнело. Людмила Сергеевна включила фары. Маруся в сумке уснула - Людмила Сергеевна поняла это по ровному, чуть хриплому дыханию. «Храпит, – подумала она с удивлением. – Как Витя».
Эта мысль должна была резнуть, а не резанула. Просто была.
Она въехала в город, в свой район, во двор своего дома. Заглушила мотор. Посидела минуту в тишине. Потом взяла сумку и пошла вверх по лестнице - лифт в её хрущёвке опять не работал, как всегда.
Дома она поставила сумку посреди комнаты, расстегнула. Маруся высунула голову, понюхала воздух - незнакомый городской воздух с запахом радиаторов и соседского борща снизу, - и осторожно, как будто по тонкому льду, вышла на ковёр.
– Ну, здравствуй, – сказала Людмила Сергеевна. – На одну ночь.
Маруся села посреди ковра и посмотрела на неё снизу вверх теми же спокойными жёлтыми глазами, которыми смотрела всё лето со двора.
Людмила Сергеевна поставила ей миску с водой, нашла в холодильнике кусок варёной курицы, нарезала мелко. Включила телевизор - просто для звука. Села на диван.
И заплакала - неожиданно для себя, тихо, без вздохов. Так, как плачут люди, у которых никогда не было поводов плакать на людях: слёзы просто потекли сами по себе, и она их не вытирала, потому что было не перед кем.
Маруся в этот момент запрыгнула к ней на диван - в первый раз за всё знакомство. Легла в полуметре. Не прижалась, не полезла - просто легла рядом. С достоинством, с которого собственно и началось всё это их знакомство.
Людмила Сергеевна посидела так минут десять, пока не кончились слёзы. Потом вытерла щеку тыльной стороной ладони, высморкалась в салфетку, встала. Подошла к окну. За окном горели окна соседнего дома - обычные, чьи-то, жёлтые. На батарее булькнула вода. Маруся на диване вздохнула и перевернулась на другой бок.
«Завтра отвезу», – подумала Людмила Сергеевна.
И следом, неожиданно для себя: «Или послезавтра».
***
Месяц спустя Людмила Сергеевна сидела в своей кухне, за тем же самым столом, за которым сидела все предыдущие двадцать три года. В окне - октябрьское серое небо, в кружке - чай с лимоном. На плите - чайник, на столе - открытая газета, на газете - очки для чтения на шнурке.
Зазвонил телефон. Людмила Сергеевна надела очки.
Сообщение от Светы. Фотография. Людмила Сергеевна нажала, чтобы увеличить.
На фотографии был серый диван в незнакомой квартире. На диване, в самом центре, лежала Маруся. Толстая - пожалуй, ещё толще, чем летом. Вытянулась во весь рост, подставив живот под луч октябрьского солнца из окна. Глаза прищурены, передние лапы аккуратно сложены, будто обнимают невидимую подушечку. Довольная, сытая, на своём месте.
Под фотографией подпись, пересланная от Оли: «ваша красавица освоилась».
Людмила Сергеевна смотрела на фотографию долго - минуту, может быть две. Потом сняла очки, положила их на газету. Взяла кружку с чаем, отпила. Поставила. Снова надела очки, посмотрела ещё раз.
Маруся на фотографии щурилась.
– Значит, правильно, – сказала Людмила Сергеевна вслух, в пустую кухню.
И добавила, уже почти с улыбкой, качая головой:
– Хотя до сих пор не понимаю, как я на это согласилась.
За окном по жестяному подоконнику прошёл голубь, задел лапой и слетел вниз. Людмила Сергеевна отложила телефон на газету - экраном вниз, чтобы фотография сохранилась как есть, не гасла - и снова взяла кружку.
Как думаете, верно ли поступила Людмила? Или стоило оставить Марусю себе?