Миска стукнула о бетон крыльца - глухо, привычно. Галина Фёдоровна выпрямилась, потёрла поясницу и отступила на шаг. Кот уже был рядом - дымчато-серый, поджарый, с белыми носочками на передних лапах. Он появлялся каждый вечер ровно в шесть, словно у него внутри стояли часы.
Два года. Два года она выносила ему варёную рыбу или куриную обрезь, два года смотрела, как он ест - и за два года он ни разу не посмотрел ей в глаза.
Ел всегда одинаково: повернувшись спиной. Морда в миску, серый хвост подрагивает, уши прижаты - и спина. Спина к ней. Словно её тут нет.
«Ничей», - думала Галина Фёдоровна поначалу. Потом: «К людям равнодушный». Потом просто перестала думать. Кормила - и всё.
Она стояла на крыльце своей панельной пятиэтажки и смотрела на его спину. Февральский вечер наваливался быстро - в пять уже темнело, фонарь у подъезда гудел и подмигивал жёлтым. Снег скрипел под ногами. Во дворе было пусто - только скамейки в сугробах да качели, которые никто не качал.
Галине было пятьдесят восемь. Невысокая, крепкого сложения, с седеющими волосами, стриженными коротко - так проще. Руки в мелких морщинах, карие глаза без блеска. На заводе она проработала тридцать два года технологом, а теперь - пенсия. Дочь в другом городе. Звонит редко. Муж умер четыре года назад.
Кот доел, облизнулся и ушёл под куст. Не оглянулся.
– Пожалуйста, - сказала Галина Фёдоровна негромко. Сама не поняла зачем.
***
Она помнила, как увидела его впервые. Помнила до мелочей - хотя прошло два года.
Тоже была зима, тоже февраль. Она стояла у окна кухни на четвёртом этаже, грела руки о чашку с чаем - без сахара, врач запретил - и смотрела вниз, во двор. Делать было нечего. Телевизор бубнил в комнате, но она его не слушала. Просто смотрела - на сугробы, на следы от санок, на голые ветки тополей.
И вдруг увидела серое пятно у мусорных баков.
Пятно двигалось. Она присмотрелась - кот. Худой, осторожный, с торчащими лопатками. Рылся в пакетах, вытаскивал что-то, нюхал. Мороз был под двадцать, а он там - без укрытия, один.
Галина стояла у окна и смотрела. Потом поставила чашку и пошла к холодильнику.
Варёная курица - осталась с обеда. Она положила кусок в миску, накинула пальто, влезла в валенки. И остановилась у двери.
«Что ты делаешь? - спросила себя. - Выйдешь с миской, как дура. Соседи увидят. Скажут - совсем старуха из ума выжила, бродяг кормит. Скажут - от неё, небось, и запах пойдёт. Мало ли что скажут».
Она стояла у двери минуту. Может, две.
Потом открыла и пошла вниз.
Кот увидел её - и шарахнулся. Серая тень метнулась за трубы и исчезла. Галина поставила миску у крыльца, отступила на три шага. Постояла. Кот не выходил.
Она поднялась к себе, села у окна и смотрела. Через час миска всё ещё стояла - нетронутая. Через два - тоже. Она легла спать с мыслью: «Вот и правильно. И нечего было».
А утром выглянула - и увидела: пусто. Миска чистая, вылизанная. Съел.
***
На следующий вечер она снова спустилась. И на следующий. И через неделю, и через месяц.
Кот привык к ней - но не приручился. Это разные вещи, и Галина это понимала. Он приходил к шести, ждал у крыльца. Она выносила миску, отступала. Он подходил, ел. Уходил.
Сначала она пыталась.
Разговаривала с ним - негромко, как с ребёнком: «Ну что, пришёл? Замёрз небось. На вот, ешь». Он не поднимал головы. Ел - спиной к ней - и уходил.
Потом купила ему хороший корм - в зоомагазине, дорогой, в маленьких пакетиках. «Для привередливых». Думала - может, если вкусно, он подобреет. Размякнет. Подойдёт ближе.
Он съел дорогой корм так же, как дешёвый и любую другую еду. Спиной к ней. И ушёл.
Однажды - в январе, в лютый мороз, когда термометр за окном показывал минус двадцать три - она попробовала приманить его в подъезд. Открыла дверь, поставила миску внутри, на первом этаже, у батареи. Тепло, сухо, никакого ветра. Сама встала в стороне, ждала.
Кот подошёл к двери. Постоял на пороге. Понюхал воздух - долго, осторожно. Посмотрел внутрь - и развернулся. Ушёл. Миска осталась нетронутой.
Галина занесла её домой и долго сидела на кухне, глядя в стену. Не обижалась - нет. Просто не понимала. Зачем так? Зачем держаться на расстоянии? Она же не враг. Она же просто хочет помочь.
«Ладно, - сказала она тогда вслух, обращаясь к пустой кухне. - Не хочет - не надо. Его дело».
Но продолжала выходить каждый вечер.
***
Дочь тогда приехала в марте - на выходные, по делам. Галина обрадовалась, накрыла стол, напекла пирогов с капустой и с яблоками - как Светка любила в детстве. Дочь ходила по квартире, смотрела в телефон, говорила: «Мам, у тебя тут ничего не изменилось». Это было не обвинение - просто констатация. Ничего не изменилось. Те же обои в цветочек, выгоревшие у окна. Та же трещина на потолке в коридоре. Та же мать в том же халате.
В воскресенье, перед отъездом, Светка застала её на кухне. Галина стояла у плиты и накладывала в миску куриные сердца - отваренные, остывшие.
– Это кому? - спросила Светка от двери.
– Коту. Тут во дворе живёт.
Светка подошла к окну, посмотрела вниз. Кот как раз сидел у крыльца, ждал - серый силуэт на белом снегу.
– Бродячий?
– Да.
– И ты его кормишь? Каждый день?
– Каждый вечер.
Светка помолчала. Отошла от окна, прислонилась к дверному косяку. Потом сказала - не зло, но и не мягко, тем особенным тоном, которым взрослые дети разговаривают с родителями, когда считают их чудаками:
– Мам, ну что ты возишься с этим бродягой? Он же грязный. Блохи, глисты, всё такое. Заразу какую-нибудь подхватишь. И толку-то? Он же не твой. Не домашний. Ты его кормишь, а он даже спасибо не скажет.
– Он кот. Коты не говорят спасибо.
– Вот именно. - Светка вздохнула. - Лучше бы ты... ну, в клуб какой сходила. К подругам. Кружок там какой-нибудь, для пенсионеров. А не с котами бездомными.
Галина молча завязала пакет с мусором. Руки двигались привычно, сами.
– Он не грязный, - сказала она, не поворачиваясь. - Он просто бездомный. Это разные вещи.
– Одно и то же, мам.
Галина не ответила. Взяла миску и пошла к двери.
– Мам...
– Тебе пора на вокзал. Такси вызвала?
Светка уехала через час. Галина помахала ей из окна - стояла на четвёртом этаже, смотрела, как дочь идёт к машине. Светка не обернулась. Шла быстро, смотрела в телефон, что-то печатала. Таксист открыл багажник, положил сумку. Машина уехала.
Галина ещё постояла у окна. Потом сказала - тихо, себе под нос: «Она не понимает. И не поймёт. Откуда ей? У неё муж, работа, какие-то свои дела. А у меня - кот. Который даже не смотрит на меня».
Вечером она вышла к коту, как обычно. Он ел, повернувшись спиной. Она стояла и смотрела.
«Хоть ты не уезжаешь», - подумала она. И сама испугалась этой мысли.
***
Он был странный, этот кот. Не только потому, что не давался в руки.
Галина заметила это не сразу - только через полгода, когда пригляделась.
Во дворе жили и другие коты. Рыжий - крупный, с рваным ухом, наглый. Чёрно-белая кошка - пугливая, худая, с вечно мокрым носом. Ещё какой-то полосатый, который появлялся редко и сразу исчезал. Они знали, что тут кормят, и иногда приходили - издалека, осторожно, принюхиваясь.
Но никогда не ели.
Потому что он не подпускал.
Стоило другому коту приблизиться к миске - серый выгибал спину, прижимал уши, шипел. Низко, утробно, страшно. Бил лапой - коротко, резко, без замаха. Один раз Галина видела, как он гнал рыжего через весь двор - тот улепётывал, не оглядываясь, хвост между ног.
«Жадный», - подумала она тогда. Потом подумала другое: «Не жадный. Охраняет».
Но что охраняет? Миску? Еду? Территорию?
Её?
Нет, глупость. Не её. Он же на неё даже не смотрел. Ел - спиной. Уходил - не оглядываясь. Какая тут охрана?
И всё-таки - он не подпускал других. Ни к миске, ни к крыльцу. Это было его место. Его территория. Его... что?
«Он просто не любит делиться», - решила Галина. Так было проще. Так не нужно было думать о том, что может означать его поведение. О том, что он, может быть, не такой уж равнодушный.
***
В ту зиму - в декабре, перед Новым годом - он пропал.
Первый вечер она не придала значения. Вышла в шесть, поставила миску - он не пришёл. Бывает. Может, нашёл где-то мышь. Может, забрался в подвал погреться. Она подождала полчаса, замёрзла и унесла миску домой.
На второй вечер - то же самое. Миска простояла до темноты - нетронутая. Пустая.
На третий день Галина проснулась в пять утра и поняла, что толком не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, слушала тишину. И думала: «Он замёрз. Его сбила машина. Его поймали - и отвезли куда-то, в приют или на усыпление. Его больше нет».
Она оделась и вышла во двор - в темноте, в мороз, в шесть утра, когда даже дворники ещё не проснулись. Ходила между домами, заглядывала под машины, за мусорные контейнеры, в подвальные окошки. Звала: «Кис-кис-кис». Голос звучал глухо, терялся в холодном воздухе. Никто не отзывался.
Три дня.
Три дня она не находила себе места. Готовила - и забывала выключить плиту, чуть не спалила сковородку. Смотрела телевизор - и не понимала, что там показывают, какие-то люди говорили что-то, а она не слышала. Звонила дочь - «Мам, как дела? С наступающим!» - и Галина говорила «нормально, и тебя», а сама думала: «Он умер. Он где-то лежит, замёрзший, а я даже не знала, как его звать».
На четвёртый день она вышла вечером - просто так, по привычке. Без надежды. С пустыми руками.
И увидела его.
Он сидел у крыльца. Серый, поджарый, с белыми носочками на передних лапах. Смотрел на неё - прямо, в упор. Впервые за всё это время - смотрел. Жёлтые глаза, узкие зрачки. Ни страха, ни вины. Просто - смотрел.
Галина замерла на крыльце. Сердце стучало так, что она слышала его в ушах.
– Ты... - начала она, но голос сорвался. Она откашлялась, сглотнула. - Ты где был?
Кот моргнул - медленно, по-кошачьи. Отвернулся. Лёг у крыльца и начал умываться - лапой по морде, языком между пальцев.
Галина стояла и смотрела на него. И чувствовала - это странно, глупо, неправильно - она чувствовала, что плачет. Слёзы текли по щекам, тёплые, солёные, и она не вытирала их. Стояла и плакала - молча, беззвучно, как не плакала даже на похоронах мужа.
«Ты вернулся, - думала она. - Ты вернулся. Господи. Как я волновалась. Какая же я дура».
Она поняла тогда - там, на крыльце, в двадцатиградусный мороз - что привязалась. По-настоящему привязалась. К коту, который не даёт себя гладить. Который ест спиной. Который даже не мяукает ей в ответ.
И это было страшно.
Потому что привязываться - значит терять. Рано или поздно - терять. Муж, родители, подруги, которые разъехались и перестали звонить, дочь, которая приезжает раз в полгода и говорит «у меня работа». Все уходят. Все.
«И он уйдёт, - подумала Галина. - Когда-нибудь - уйдёт».
Она вытерла щёки рукавом пальто. Спустилась в квартиру, достала из холодильника куриную грудку - самую лучшую, которую берегла для бульона. Отварила, остудила, вынесла.
Кот съел. Спиной к ней. И ушёл под куст.
Всё как обычно.
Но что-то изменилось. Она это чувствовала.
***
Она дала ему кличку - про себя, мысленно. Дымок. Из-за цвета - дымчато-серый, как сигаретный дым, как зимний туман, как пепел в камине.
Вслух никогда не называла. Глупо звать того, кто не откликнется.
Но про себя - звала. «Дымок пришёл». «Дымок поел». «Дымок ушёл». Как будто это делало его ближе. Как будто кличка - это уже что-то. Уже связь.
Она понимала, что обманывает себя. Но продолжала.
***
В тот вечер - тот самый, последний - всё было как обычно.
Галина спустилась в шесть. Миска с куриными сердцами - купила на рынке утром, отварила, остудила. Февраль, холодно, темнеет рано. Фонарь у подъезда гудел и подмигивал - опять контакт барахлит, уже месяц так.
Кот ждал у крыльца. Дымчато-серый, поджарый, белые носочки на передних лапах - она узнавала его безошибочно среди всех дворовых. Он сидел неподвижно, смотрел в сторону - не на неё, куда-то мимо, на детскую площадку.
Она поставила миску, отступила на три шага. Кот подошёл, понюхал. Начал есть - спиной к ней, как и в любой другой день.
Галина смотрела на его спину и думала ни о чём. Завтра суббота. Надо сходить за хлебом. Лампочка в ванной мигает - пора менять, а лестница тяжёлая, одной не справиться. Дочь, может, позвонит. Или не позвонит. Скорее - не позвонит.
Кот доел. Облизнулся. Потянулся - выгнул спину, как все коты, зевнул, показав розовый язык и белые клыки.
И пошёл не к кустам.
Галина не сразу поняла. Смотрела, как он идёт по двору - медленно, степенно. Он прошёл мимо скамейки, мимо сугроба с торчащей из него детской лопаткой - красной, забытой. Затем развернулся и пошёл к ней. Нет, не к ней. К подъезду за её спиной. Но не дошёл до двери, а пошёл влево.
Она смотрела.
Кот забрался по деревцу и прыгнул на подоконник на первом этаже. Обычная квартира, маленькие окна. Галина знала эту квартиру - там жила старушка, божий одуванчик, тихая такая, со всеми здоровалась, угощала детей конфетами. Потом её забрали дети - куда-то в область, к внукам. Потом квартиру продали. Полгода назад въехала новая женщина - молодая, лет сорока с чем-то. Худая, светлые волосы, ходит быстро, ни с кем не разговаривает. Галина видела её пару раз издалека - и всё. Даже имени не знала.
Кот сел у окна. Постучал по нему лапой. Мяукнул - коротко, негромко. Один раз.
И окно открылось.
Галина стояла на крыльце и смотрела. Женщина - та самая, с первого этажа - наклонилась, сказала что-то. Голоса Галина не слышала, далеко. Но видела: женщина улыбнулась. Слабо, едва заметно, но улыбнулась. Протянула руку - тонкую, бледную.
Кот вошёл внутрь.
Окно закрылось.
Галина стояла. Миска в руках - пустая, лёгкая. Снег падал - редкий, сухой, февральский. Фонарь гудел над головой.
Она простояла ещё минуту. Может, две. Ждала - сама не знала чего. Что окно откроется и он выбежит? Что всё это ей показалось?
Окно не открылось.
Галина подняла миску и пошла к себе. Ноги несли сами - на четвёртый этаж, без лифта, потому что лифт в их доме работал через раз, а сегодня как раз не работал.
В квартире было тепло и тихо. Она поставила миску в раковину, открыла воду. Вода текла, миска была пустой, а она стояла и думала: «Он ушёл».
Два года.
Два года она его кормила. Два года выходила каждый вечер - в дождь, в снег, в жару, когда болела нога и когда раскалывалась голова от давления. Два года разговаривала с ним, покупала ему корм, ждала его к шести, искала его, когда он пропадал, плакала, когда он вернулся.
Два года - и он ушёл к чужой женщине. Мяукнул один раз - и вошёл. Как к себе домой.
«К чужой женщине», - повторила она про себя и усмехнулась. Криво, невесело. Звучало как из сериала. Но усмешка не помогла.
Было обидно. По-настоящему обидно - до сжатого горла, до ломоты в висках, до тяжести в груди. Как будто её выбрали - а потом отвергли. Как будто она что-то делала не так. Как будто она была недостаточно хороша для бездомного кота.
«Глупость, - сказала Галина вслух. - Глупость какая. Это же кот. Просто кот».
Голос прозвучал неуверенно. Эхо не ответило.
Она выключила воду, вытерла руки полотенцем - долго, тщательно, хотя руки были сухие. Пошла в комнату. За окном темнело. Фонарь у подъезда мигнул и погас - опять. Починят через неделю, как обычно.
Она легла спать раньше обычного. Не ела ужин - не хотелось. Лежала в темноте и смотрела в потолок.
Снился какой-то сумбур - серый кот, который убегал, дочь, которая не отвечала на звонки, муж, который стоял у окна и молчал, смотрел куда-то вдаль, как будто видел что-то важное. Она хотела спросить - что он видит? Но проснулась раньше, чем успела.
Четыре утра. Темно. Тихо. Она лежала до шести, смотрела в потолок.
Трещина на потолке никуда не делась. Как и всё остальное.
Как и пустота.
Почему же Дымок ушёл от Галины к неизвестной женщине?
Ставьте лайк этой главе 💖 и переходите к следующей, чтобы узнать: