Вера лежала на печи, прислушиваясь к тишине. Сон не шёл, хотя глаза слипались. Снизу доносились голоса — дед Степан о чём-то тихо говорил с Никифоровной, перебирал какие-то склянки, шуршал тряпками. Васька спал, изредка постанывал во сне. Фёдор дышал тяжело, с громкими хрипами и всхлипами. Казалось, что ещё чуть-чуть — и он совсем задохнется.
— Глаша, — услышала Вера голос деда, — все спят?
— Вроде все, — ответила старуха.
— Тогда неси петушка. Будем менять его жизнь на Федькину. Надеюсь, Вера не старого принесла. Сколько ему годков жить, столько и Федьке прибавится.
Вера хотела выглянуть из-за шторки и сказать, что петушок молоденький совсем, но тело всё обмякло и не слушалось, да и горло перехватило.
— Лет семь, значит, ещё проживёт, — пронеслось у неё в голове. — А там, может, опять петушком рассчитаемся. А сейчас у Феди, может, и дня не осталось — какие-то считанные часы или минуты.
Снизу скрипнула половица. Дед Степан залез под стол, взял петуха, который всё это время сидел смирно, будто чувствовал свою участь. Никифоровна зажгла ещё одну свечу, поставила её в изголовье Фёдора.
— Готово, — сказала она тихо.
Дед кивнул, взял петуха за ноги, перевернул вниз головой. Петух встрепенулся, захлопал крыльями, но не закричал. Дед Степан что-то зашептал — быстро, неразборчиво, на том самом древнем языке, который Вера слышала только два раза в жизни: когда сама лежала на грани и когда просила ребёночка. Слова лились, обволакивали избу, заставляли воздух дрожать.
Петух вдруг замер, вытянулся, будто его парализовало. Дед провёл им над Фёдором, от головы до ног, потом ещё раз и ещё. Потом резко дёрнул — и тишину разорвал хруст.
Вера зажмурилась, вжалась в перину. Она знала, что не должна смотреть. Что это не для её глаз. Что дед и так оставил её на ночь и не отправил домой по тёмному лесу.
По избе разнёсся запах крови.
— Выпей, — тихо сказал дед Фёдору. — Сразу полегчает.
— Дед, дай мне помереть, — тихо прохрипел Федя.
— Размечтался, — хмыкнул Степан. — Не для того я тебя на себе пер через весь лес, чтобы ты у меня тут помер. Пей. Зря, что ли, петушка под нож пустили.
Федя закашлялся — громко, протяжно, — а затем выпил то, что ему поднёс Степан.
Внизу что-то тяжело упало на пол, потом дед зашуршал, задвигался. Никифоровна тихо что-то шептала.
— Всё, — сказал дед через несколько минут. Голос его был глухим, усталым. — Глаша, ты знаешь, что с ним делать.
— Хорошо. Бульончика наварим, отпаивать будем.
Никифоровна зашуршала, завозилась, потом скрипнула дверь — и она вышла. В избе стало тихо. Только Фёдор вдруг задышал ровнее — хрипы пропали, дыхание стало глубоким, спокойным.
Вера приоткрыла глаза. Свеча догорала, отбрасывая пляшущие тени. Дед Степан сидел на лавке, положив руки на колени, и смотрел в одну точку. Лицо его было серым, будто он сам только что вернулся с того света.
— Дед, — позвала Вера шёпотом. — Дед, ты как?
— Живой, — ответил он, не оборачиваясь. — А ты чего не спишь?
— Не могу.
— И ладно. Сейчас всё кончится, и ты поспишь.
Он поднялся, подошёл к печи, подбросил дров. Огонь взметнулся, осветил избу. На полу, в углу, Вера заметила тёмное пятно — кровь. Отвернулась, сжала зубы.
— Семь лет, — сказала она. — Спасибо и за это.
— Выживет, — кивнул дед. — Теперь выживет. А ты, Вера, молчи, никому ни слова. Поняла?
— Поняла, дед. Никому.
— И Шуре не говори.
— И Шуре не скажу.
Дед кивнул, выпил какого-то отвара из кружки, сел на лавку, вытянул ноги. Глаза его закрылись, и он тут же засопел — заснул, как усталый лесной зверь, который сделал своё дело и теперь может отдохнуть.
Вера лежала на печи, смотрела на спящих — Фёдора, Ваську, деда. Она думала о жизни, о смерти, о цене, которую платят люди, чтобы выжить, и о том, что иногда эта цена — чужая жизнь, маленькая, невинная, но чужая.
Она перекрестилась, задернула шторку и закрыла глаза. Сон пришёл сразу — тяжёлый, без сновидений. Только где-то на грани сознания услышала вой из леса.
Вера проснулась от того, что кто-то в избе переговаривался. Пахло травами и крепким куриным бульоном. Она приоткрыла шторку, глянула вниз. Дед Степан сидел за столом, пил чай с Никифоровной. Фёдор спал на лавке, укрытый тёплым одеялом, дышал ровно. Васька сидел рядом за столом, крутил забинтованные руки, рассматривал их.
— Вера, проснулась? — спросил дед Степан. — Иди к нам, позавтракаем, да побежишь к своим.
— А Федя? — спросила она, спускаясь вниз.
— А что Федя? Он спит. Жить будет, — кивнул дед. — Пока не надо его беспокоить. Вон Никифоровна пару ложек бульона в рот ему влила — и хватит. Через пару часов опять напоим. Не переживай, у нас голодным не останется.
Вера спустилась с печи, натянула платок, подошла к столу. Дед Степан подвинул ей кружку с горячим чаем, Никифоровна положила перед ней на стол кусок хлеба с салом.
— Ешь, — сказала старуха. — Силы нужны. Тебе ещё домой идти.
Вера взяла хлеб, откусила маленький кусочек, но есть не хотелось.
— Дед, — спросила она, — а Васька? Что с ним будет?
— Лечиться будет, — ответил Степан, глядя на мальчишку. — Плохое само отвалится, а хорошее на кости нарастёт. Этот процесс не быстрый, но мы же никуда не торопимся, вся жизнь ещё впереди. Мальчонку я никуда не гоню, а там, может, на постой к Никифоровне определим: и ей помощь, и пацан при деле, и с крышей над головой.
— Я согласен, — деловито кивнул паренек. — Лишь бы руки с ногами целыми были. Эх, ладошки чешутся как.
Никифоровна поднялась, подошла к Фёдору, поправила одеяло, пощупала лоб.
— Жар спал, — сказала она. — К вечеру, может, и в себя придёт. А пока пусть спит.
Вера подошла к мужу, постояла, глядя на его бледное, осунувшееся лицо. Сердце сжалось — до чего ж он дошёл, родной. Но хоть живой — и это главное. Она наклонилась к нему, поцеловала в сухие губы, погладила по голове. Совсем на старика стал похож, высох весь.
— Дед, — сказала она, — а когда его домой можно будет?
— Не торопись, пусть в себя придёт сначала, — ответил Степан. — Он сколько болел, а ты ишь какая шустрая — уже хочешь его домой забрать. А пока пусть здесь лежит, под присмотром. Как сам ногами сможет ходить и не падать, так домой и пойдёт.
Вера вздохнула, допила чай, поднялась.
— Ладно, пойду я. Дед, ты это… береги их.
— Берегу, — усмехнулся Степан. — Уж в кого, в кого, а в меня можешь верить.
Вера накинула тулуп, вышла на крыльцо. На улице было уже светло, снег перестал идти, мороз крепчал. Она пошла потихоньку по тропе, думая о том, как им повезло с Федей переехать несколько десятков лет тому назад именно в эту деревню.
Дома её ждали. Шура уже встала, топила печь, пекла хлеб. Ванька с Нюшкой возились на лавке, играли в свои игры.
— Ну что? — спросила Шура, увидев свекровь.
— Живой, — ответила Вера, раздеваясь. — Вытянул его дед, обещал, что Федя скоро сам ногами ходить будет.
— Слава тебе Господи, — перекрестилась Шура.
Ванька подбежал к бабушке, обнял.
— А деда Федю скоро привезут?
— Скоро, внучек. Потерпи немного.
Нюша сидела на печке, смотрела на всех большими глазами. Вера подошла, погладила её по голове.
— Всё хорошо, доченька. Дедушка поправляется.
— А он мне сказку расскажет? — спросила Нюша.
— Расскажет. Обязательно.
Вера села за стол, положила голову на руки. Усталость навалилась сразу, будто всю дорогу держалась на нервах, а теперь отпустила.
— Ты иди отдохни, мама Вера, — сказала Шура. — Я тут сама управлюсь.
Она встала и забралась на печку. Вера знала, что никогда никому не расскажет о том, что видела и слышала, даже Шуре. Потому что есть тайны, которые нельзя трогать. Иначе всё пойдёт прахом.
Автор Потапова Евгения
Пы.сы. В группах, на каналах, в других социальных сетях историю размещать нельзя, никак и ни в каком виде. Развивайте свои группы своими силами и своим трудом, не надо таскать чужое. И я не сладенькая, и не любимка, и не хорошая девочка.