Прошло несколько дней. Вера через день ходила к деду Степану, чтобы проведать мужа. Хотела каждый день, но старик ей запретил.
— Изба маленькая, тесная, чего тут нам всем толкаться. Федька твой под присмотром, так что не бойся, ничего с ним не случится. Продукты не носи, у нас пока своего хватает.
— А капустки квашеной, а огурцов бочковых, а маслица сливочного, а творога, а хлебушка? — спросила Вера.
— От капустки я не откажусь и от огурцов тоже, — кивнул дед Степан. — Да и творог можешь принести. Мальцу вон нужно мясо на кости нарастить, а без тяжёлой пищи этого не сделать.
Фёдор шёл на поправку медленно, но верно. Он уже не лежал пластом, а сидел на лавке, опираясь на подушки, мог сам держать ложку, правда, руки ещё дрожали. Вера тихо радовалась, боясь сглазить.
Васька тоже поправлялся. Руки и ноги заживали медленно, но дед Степан каждый день менял повязки, мазал мазями, вымачивал в травяных настоях, поил отварами. Никифоровна приходила помогать, ворчала, что старый лесной колдун совсем её загонял, но не отказывалась.
— Ничего, парень, — говорила она Ваське. — Были бы кости, мясо нарастёт. Ты только не смотри вниз, когда в тазу сидишь, а то же совсем поплохеет.
— Вот ты, бабка, сказала мальцу не смотреть, — хохотнул дед Степан. — Он же любопытней сороки, везде уже свой нос засунул и даже в мои тетради заглянул, пока я за водой ходил.
— Ничего я не заглядывал, — покраснел Васька.
— Вот не рассказывай мне, а то же я не знаю, — хмыкнул старик.
— Я её только поправил, на место поставил, и вообще там на каком-то странном языке всё написано, ничего не понятно, — насупился мальчишка.
— А потому что это не твоего ума дело, — улыбнулась Никифоровна.
— Я тоже хочу, как дед, — сказал он.
— Что ты хочешь? — осторожно спросил дед Степан.
— Ну вот людей лечить хочу, и вот по лесу так ходить, как мы в прошлый раз ходили, и вот знать хочу много.
Дед Степан переглянулся с Никифоровной.
— Ты знаешь, что вот это всё просто так не даётся? — тихо спросила его старуха. — Всему нужно учиться, и всего себя отдать этому делу, полностью, без остатка, и не ждать людскую благодарность.
— Я согласный, — твёрдо сказал Васька, глядя деду в глаза. — Я никого не боюсь и ничего не боюсь, и учиться буду, и знать хочу. И благодарности мне не надо.
Дед Степан долго смотрел на него, потом покачал головой.
— Молод ты ещё, парень, и глуп. Не понимаешь, что просишь.
— А чего тут понимать? — Васька пожал плечами. — Вы людей спасаете. И я хочу, чтоб не помирали, чтоб дети сиротами не оставались. Я сам сирота, знаю, каково это.
Никифоровна вздохнула, перекрестилась.
— Господь с тобой, парень. Только знай: это дело нелёгкое. И не каждый его выдерживает. Дед Степан — он особенный. Его лес принял. А тебя — примет ли? Неведомо.
— А я попробую, — упрямо сказал Васька. — Не примет — значит, не судьба. А вдруг примет?
Дед усмехнулся, погладил бороду.
— Упрямый ты, Васька. Ладно, посмотрим. А пока — лечись, силы набирайся. Без здоровья в лесу делать нечего.
Васька кивнул, довольный, что его не отшили с ходу. Он побултыхал ноги в тазу.
— Водичка-то ещё не остыла? — спросила его Никифоровна.
— А не знаю, — мальчишка пожал плечами. — Не чую я.
Старуха вздохнула, присела рядом с тазиком и вытащила одну ногу.
— Степан, глянь? — позвала деда она.
Он наклонился, внимательно посмотрел.
— Пока ничего не ясно, но малец смотри какой живой, так что будем считать, что всё нормально идёт.
— Кожа слезает.
— Надо так, — кивнул дед. — Надо, чтобы гнилое отвалилось, и тогда здоровое расти будет. Оно вон как хорошо отходит, а там вон мясце красное. Всё, как положено, а там глядишь, и чувствительность восстановится.
Васька хотел было наклониться и посмотреть, что там, но дед Степан ему не дал.
— Ты вон перед собой смотри. Нечего пока там разглядывать. Лучше расскажи, откуда ты такой взялся, где и с кем жил. Куда мамка с батькой делись.
— Батька ушёл в город, да там и пропал, а мамка в родах померла, и ребёнка спасти не удалось, — с серьёзным лицом сказал Васька. — А меня к себе забрала тётка. У неё детей много, а рабочих рук мало. Хорошо мы жили, что уж говорить. Она меня никогда не забижала, куском хлеба не попрекала, плакала, когда меня на стройку отправили. Тяжело ей без меня, — вздохнул он. — Дядьку-то на фронт отправили, вся мужская работа по дому на мне была, а теперь всё ей одной делать. Я бы, может, тогда и пошёл обратно в свою деревню, да не мог дядю Федю бросить.
— Так ты можешь вернуться к тётке, когда вылечишься, — сказала ему старуха, аккуратно вытирая его ноги.
— А я откуда знаю, куда мне идти? Да и где я оказался, тоже не знаю. Да и зачем мне это надо, - махнул он рукой.
— А ты, парень, не зарекайся, — сказал дед Степан. — Время покажет. Выздоровеешь, а там видно будет. Может, у нас останешься, может, к тётке захочешь. Я тебя не держу и уговаривать тоже не буду. Мы уж с тобой говорили на эту тему, и где жить тоже определили.
— В любом случае до весны я у вас останусь, и если гнать будете, не уйду, — мальчишка улыбнулся.
— Гнать тебя никто не будет, не звери же мы, — усмехнулась старуха.
За разговорами она обработала ему ноги и уже заматывала бинтами из старой ткани. Никифоровна закончила перевязку, поднялась, разогнула спину.
— Ну, вот и всё, парень. Сиди теперь, не дёргайся. А я пойду, дел по дому полно, и так к вам хожу день, через день. А я ведь не молодею.
— Спасибо, бабушка, — сказал Васька.
— Во благо, — ответила старуха, оделась, попрощалась со всеми и направилась домой.
В деревне тем временем жили своей жизнью. Немцы больше не появлялись — лес держал оборону. Люди занимались домашними делами: кто скотину кормил, кто валенки валял, кто сети вязал, а кто и носки. Война войной, а жить надо. Мужиков почти не осталось, но бабы управлялись сами, а помогали им дети.
В избе у Шуры было тепло и сытно. Вера пекла хлеб, варила щи, топила печь. Ванька с Нюшкой помогали, как могли. Жили тихо, спокойно, только и ждали вестей от Семёна с фронта.
Писем не было. Шура молчала, но Вера видела, как она то и дело поглядывает на дверь, будто ждёт, что вот-вот войдёт почтальон с заветным треугольником.
— Придёт, — успокаивала её Вера. — Обязательно придёт. Жив твой Семён. Я сердцем чую.
Шура кивнула, вытирала слёзы и снова принималась за работу. Жизнь продолжалась, и надо было жить дальше.
Вера хлопотала у печи, когда за окном раздался скрип снега и чей-то торопливый стук в дверь. Шура, сидевшая за столом с тетрадками, подняла голову, замерла. Ванька с Нюшкой, игравшие на лавке, тоже притихли.
— Войдите, — сказала Вера, вытирая руки о фартук.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась почтальонша Нюра — маленькая, юркая, закутанная в пуховый платок. Лицо её раскраснелось от мороза, из-под платка торчали мокрые пряди волос.
— Здравствуйте, хозяева! — выпалила она, скидывая варежки. — Я к вам с радостной вестью! Письма! От Семёна вашего! Ворох писем! Месяц, поди, в дороге были, а то может и больше, а сегодня всё разом пришли. А ну-ка, давайте пляшите, — притопнула она два раза ногой.
Шура вскочила и принялась кружить вокруг почтальонши, отстукивая ритм себе ногой. Рядом принялась скакать Нюша, радостно хлопая в ладоши.
— Вот ведь радость какая! — вскрикнула Вера, протягивая руки.
Нюра полезла в свою сумку, вытащила толстую пачку сложенных треугольников. Шура взяла их дрожащими руками, села на лавку, не в силах говорить. Вера подсела рядом, заглянула через плечо.
— Первое, — прошептала Шура, разворачивая пожелтевший листок.
«Здравствуйте, мои родные — мама, папа, Шура, Ваня и Нюша! Шлю вам свой фронтовой привет. Жив-здоров, чего и вам желаю. Служба идёт, воюем потихоньку. Вы за меня не переживайте, я крепкий, меня не возьмёт. Берегите себя. Целую. Ваш Семён».
— Жив! — выдохнула Вера. — Слава тебе Господи!
— А тут ещё, — Шура развернула второе письмо, потом третье, четвёртое. В каждом были короткие, торопливые строки, но в каждой — жизнь, надежда, любовь.
«Мама, как вы там? Папа не болеет? Шура, как дети? Ванька, слушайся мать, Нюшу береги. У нас тут все хорошо, кормят отлично, командир, как отец родной. Пишите мне, я жду».
Ванька подбежал, заглянул в письмо, ткнул пальцем в строчки.
— А тут про меня? — спросил он.
— Про тебя, сынок, — ответила Шура, вытирая слёзы. — Папа велит слушаться.
— А я и так слушаюсь, — серьёзно сказал Ванька.
Нюша прижалась щекой к матери.
— Папка скоро вернётся, доченька. Письма прислал, значит, жив-здоров, — улыбнулась сквозь слёзы Вера.
— А он меня любит? — спросила Нюша.
— Очень, — ответила Шура. — И тебя, и Ваньку. И нас всех.
Они читали письма несколько раз — вслух, про себя, перечитывали, смаковали каждое слово. Нюра сидела за столом, пила чай, ждала, пока они начитаются.
— Я, поди, пойду, — сказала она, поднимаясь. — А вы пишите ответ, я потом забегу.
— Спасибо тебе, Нюра, — сказала Вера. — Спасибо за хорошие новости.
— Не за что, — ответила почтальонша, поправляя платок. — Радость-то какая! Вон сколько писем! Значит, жив Семён-то. А это главное.
Она вышла. В избе стало тихо, только потрескивали дрова в печи. Шура сидела, сжимая в руках письма, и улыбалась.
— Надо ответ писать, — сказала она. — Всем вместе.
— Пиши, дочка, — кивнула Вера. — А я пока тесто поставлю. Надо и почтальоншу отблагодарить, и нам радость отпраздновать.
Вечером они сидели за столом, пили чай с маленькими пирожками, перечитывали письма. Ванька заснул на лавке, Нюша — на руках у Шуры. Вера смотрела на них, на свет в окне, на тёмный лес за деревней, и думала о том, что жизнь — она всё-таки побеждает. И пока есть письма, пока есть надежда, пока есть любовь — всё будет хорошо.
Автор Потапова Евгения