Мама не отвечала на звонки, и общаться с ней теперь можно было только через дочку. Маша чувствовала себя ужасно, она мучилась от чувства вины и злилась одновременно.
На выходных дети не поехали к бабушке, как обычно, на обед, в понедельник Маша, а не бабушка забирала младшую с танцев, и ежевечерних звонков с обсуждением всего, что делали дети, больше не было.
Мама обиделась и демонстративно прекратила общаться.
И теперь Маша бросалась из крайности в крайность: от слёз и желания согласиться на всё, потому что маме, конечно, виднее, — до упрямства и злости, потому что это её жизнь и её дети, и она сама знает, как их растить.
А всё началось в пятницу, когда мама Маши — Нина Викторовна — приехала вечером без предупреждения.
— Я всё знаю! — с порога заявила она. — Думали скрыть от меня, но мне рассказала классная Никиты. Вот до чего ты довела детей, Маша!
У тебя сын уголовник!
Маша побледнела и чуть не обожглась, вынимая из духовки противень с мясом по-французски. Сегодня она ждала мужа с работы, собираясь устроить ему праздничный ужин. Сын Никита был на дне рождения одноклассницы, а дочь Катя крутилась вокруг, таская конфеты из вазочки на столе.
— Катенька, пойдём, мультики тебе включим, — Маша обняла насупившуюся дочь за плечи и повела в детскую. Катя сначала обрадовалась бабушке, но остановилась в дверях кухни, когда услышала её суровый голос.
— Почему она так сказала про Никиту, мама? — шёпотом спросила Катя.
Кате никто не рассказывал про приключения Никиты в полиции на прошлой неделе, да и Машиной маме не хотели рассказывать, но вот ведь — классная дама постаралась.
— Она просто что-то перепутала, — Маша пыталась сохранить весёлые нотки в голосе. — Я сейчас с ней поговорю, а тебе, давай, включим что ты захочешь.
Спустя десять минут она вернулась на кухню и застала мать сидящей за столом с решительным видом. Она поджала губы и, как обычно, когда отчитывала за что-то Машу, стучала указательным пальцем по столу.
— Мама, ну зачем ты при Кате, мы ей пока не говорили. — Маша чувствовала себя маленькой и неуверенной. Она села напротив и опустила глаза, комкая в руках угол скатерти.
— Конечно, вы ей не говорили, позор-то какой! Только шила в мешке не утаишь! Все уже знают, в школе, соседи, и Катя узнает! Вот до чего твоё воспитание довело, да и сама хороша! Ладно ты просто работала, ходила, так теперь танцы какие-то удумала, праздники, блёстки! Про детей вообще забыла!
— Мама, да при чём тут танцы! — Маша, не ожидая таких обвинений, подняла удивлённо глаза. — С Никитой вышло недоразумение. Мы всё решили, Никита перешёл в другую секцию, всё нормально.
— Нормально? — Нина Викторовна всплеснула руками. — Маша, ты себя со стороны видишь? Ты сына забросила! Он по подворотням шляется, стены портит, а ты в это время вальсы танцуешь с чужими мужиками! Мне соседка фотографию показывала с вашего конкурса!
Маша похолодела. Какая ещё фотография?
— Ты стоишь в обнимку с каким-то хахалем, разнаряженная, как ёлка. Позор, Маша! У тебя муж, дети, ипотека не погашена! А ты подаёшь такой пример Кате!
Маша вскочила. Внутри всё кипело. Безобидный танец в кругу родителей и детей превратился в маминых словах в «обжимания с хахалем».
— Это просто танец, мам! Ты всё переворачиваешь!
— Ну конечно, я переворачиваю! Куда только Антон смотрит. Тоже дома не появляется, и ещё неизвестно, где он пропадает. Знаю я такие семьи. Дети по подворотням, а муж с женой пропадают непонятно где. Смотри, придёт к тебе опека, и аукнутся и танцы твои, и стразы. Сразу поймёшь, чем в семье мать должна заниматься! Я всю жизнь на вас положила, на отца твоего пьющего, на тебя. И в зеркало на себя не смотрела лишний раз! От плиты не отходила, платье у меня было одно на все случаи жизни. И вот, как видишь, ты и твой брат по подворотням не шлялись.
Нина Викторовна тоже поднялась со стула.
— Ты, Маша, должна понимать, взрослая уже, что каждый твой поступок отражается на детях. Ты без ума — и дети тоже. Хватит этого, нечего мне на старости лет перед соседями краснеть. Собирай вещи, я забираю внуков к себе. Обратно переедут, когда ты эту свою блажь бросишь и сядешь дома, как положено. — Она договорила, шумно выдохнула и села на стул.
Маша стояла посреди кухни красная, вцепившись в край стола. Она чувствовала себя раздавленной, как в детстве, когда мама застукала её за поцелуем с соседским мальчиком. Несмелый и детский, этот поцелуй запомнился Маше на всю жизнь не сам по себе, а то, как мать раздула тогда скандал, пошла к отцу того мальчика и кричала о распущенных подростках, о том, что он портит её дочку. И тот мальчик никогда больше не подходил к Маше. А сама Маша тогда месяц сидела под домашним арестом. И слушала о том, какой падшей женщиной она растёт.
Она хорошо представляла, что ждёт Никиту у бабушки. И ей вдруг стало так жалко своего сына. Который был совсем не виноват. И Катю, которая в жизни никогда не слышала таких обвинений. Нет уж, пусть ругает её — Машу, но не детей. Она не может этого допустить. Как бы мама ни обиделась сейчас — не может, и всё.
Маша подняла красные глаза и твёрдо сказала:
— Нет, мама, я не отправлю к тебе детей. И чтобы я больше не слышала таких слов в их адрес! Ты можешь говорить мне всё что угодно, но про детей говорить так не смей! Никита не уголовник, он хороший мальчик, который решил не подставлять друга. И поэтому у него теперь куча проблем. Катя не ходит по подворотням, она побеждает в конкурсах! Ты несправедлива к нам всем, мама. — Голос её дрожал, внутри всё смёрзлось, но она смотрела твёрдо.
— Ах вот ты как заговорила! — Нина Викторовна подняла брови. — Вот как ты относишься к старой матери! Неблагодарная! — Её подбородок задрожал, а плечи сгорбились. — Я всё для тебя делала! Всю жизнь на тебя положила. Помру уж скоро! А ты так разговариваешь! — Она вся сдулась, как воздушный шарик, вытирая слёзы дрожащей рукой, встала и, прихрамывая, пошла в прихожую.
Маша вздрагивала от каждого слова, они падали, как камни, и придавливали её к земле. Вина поднялась волной. Ей стало так стыдно и больно. Так страшно за свою маму, старенькую и сморщенную. Так стыдно за себя, что довела маму до слёз. Она кинулась вслед, обняла:
— Мама, прости, не плачь. Зачем ты так. Ну просто дети хорошие у нас, зачем их так обижать. Я не хочу тебя обидеть, не плачь, пожалуйста.
Но Нина Викторовна не слушала, она, поджав губы и не говоря ни слова, дрожащими руками надевала шарфик. Маша помогла ей одеться, уже не решаясь что-то ещё сказать. Она совершенно не знала, что делать.
Так и не взглянув на дочь, Нина Викторовна вышла и громко захлопнула за собой дверь. А Маша в ступоре ещё несколько минут стояла перед дверью, порываясь то ли бежать следом, то ли запустить в дверь чем-нибудь тяжёлым. Сердце сжималось, и Маша не выдержала, опустилась на пуфик под развешанными куртками и заплакала.
За что с ней так мама? Первый раз Маша не согласилась, первый раз сказала, что думает. Но сейчас она не могла поступить по-другому. Под удар попали бы её дети. Это важнее её чувств.
Она тяжело поднялась и пошла на кухню убирать на место бокалы. Настроения на праздничный ужин не было. Она накапала себе валокордина, выпила и ушла в комнату. Она слышала, как пришли Антон и Никита. Отговорилась головной болью, которая и правда пульсировала в висках. Муж с сыном сами накрыли на стол и весело что-то обсуждали на кухне. А Маша чувствовала, что заболевает.
«Я позвоню ей завтра», — решила она. И заснула.
Но трубку мама не брала, она говорила только с Катей. Сказала, что заболела, потому что её расстроила Маша, и не хочет больше с ней разговаривать. Маше пришлось рассказать семье, что она поссорилась с мамой. Детям она ничего не объясняла, а вот Антону рассказала подробно. И он поддержал её. Сначала долго молчал, а потом сказал:
— Знаешь, Маш, я твою маму боюсь с первого курса. Но ты молодец. Если бы ты сейчас прогнулась, Никита бы тебе этого не простил. Да и Катька тоже. Дети всё видят. Живи как жила. Мать отойдёт, она же тебя любит, просто по-своему.
Маша кивнула, но на душе легче не стало.
Дни тянулись, похожие один на другой. Мама не звонила. Катя после звонка бабушке говорила, что «бабуля вздыхает и всё время лежит». Маша сжимала зубы и молчала. Она чувствовала себя то предательницей, бросившей старую мать, то героиней, спасшей своих детей. И от этой двойственности у неё начала болеть шея — так сильно, что она не могла повернуть голову к любимому зеркалу в танцклассе.
Прошло три недели. Конфликт не разрешался, а как будто консервировался в янтаре повседневной суеты: школа, работа, бачата, плита, уроки. Маша привыкла к этому фону вины, как привыкают к шуму холодильника, — вроде мешает, но жить можно.
Маша несколько раз пыталась позвонить и даже ездила к маме, но та не отвечала и не открывала дверь, и Маша не решалась зайти без спроса.
В тот четверг Маша возвращалась с работы пораньше — отпустили перед праздниками. Она решила сделать крюк и пройти через дворы, где росли старые липы. На детской площадке, на лавочке у песочницы, спиной к ней сидела знакомая фигура в сером драповом пальто и пуховом платке. Нина Викторовна. Мама.
Маша замерла за стволом липы. Что она тут делает? Её дом в другой стороне.
А потом она увидела, на кого смотрит мать.
По тропинке, сшибая носками сапог первые сухие листья, шла Катя. Она возвращалась из школы с подружкой, и они, не заметив бабушку, увлечённо что-то обсуждали. Катя смеялась, закидывая голову, и жестикулировала — точно так же, как Маша. В одной руке у неё был пакет со сменкой, а другой она показывала какое-то па из танца.
Нина Викторовна сидела не шелохнувшись. Она не окликнула внучку. Она просто смотрела.
Маша видела её профиль. Губы у мамы были поджаты, но в глазах — Маша готова была поклясться — не было ни злости, ни обиды. Там была нежность и тоска.
Катя с подружкой свернули за угол и скрылись. А Нина Викторовна ещё с минуту посидела, глядя в пустоту, потом тяжело, опираясь на палку (откуда палка? Маша не знала, что мама стала хуже ходить), поднялась и побрела в сторону своего дома. Она шла, сгорбившись, маленькая и потерянная в своём огромном пальто.
Маша стояла за липой, боясь вздохнуть. У неё предательски защипало в носу. Мама приходила сюда тайком. Не чтобы устроить скандал или забрать внучку. А чтобы просто увидеть. Потому что гордость не позволяла позвонить первой, а любовь не позволяла не прийти.
В этот момент Маша вдруг подумала, что эта ссора — это не конфликт между ней и мамой. А борьба между любовью, которую Нина Викторовна умела проявлять через контроль и жертву, и любовью, которую Маша выбрала для себя и детей, — с правом на ошибку и личное пространство.
Мама не умела по-другому. Но она училась. Молча, через боль в ногах и гордость, она училась принимать новую реальность — ту, где её дочь счастлива без её ежеминутного надзора. Где её внучка смеётся так же звонко, как когда-то смеялась маленькая Маша.
Маша вытерла слёзы рукавом и, не раздумывая, пошла к остановке. Она купила в супермаркете маминых любимых ирисок «Кис-кис», пачку хорошего цейлонского чая и батон белого хлеба — тёплого, хрустящего.
Через час она стояла у знакомой двери с царапинами на краске. Открыла своим ключом.
В коридоре пахло лекарствами и старостью. Нина Викторовна сидела в кресле у телевизора и смотрела какой-то сериал.
— Мам, я чай принесла. И конфет твоих любимых. Можно?
Нина Викторовна вздрогнула, обернулась. Лицо её на секунду стало растерянным, почти детским. А потом она нахмурилась и отвернулась к экрану.
— Я не просила.
Маша прошла на кухню, по-хозяйски поставила чайник, нарезала хлеб и намазала маслом, разложила ириски в вазочку — старую, с птичкой, которую помнила с детства. Налила чай в две чашки.
Села на своё детское место за столом. Из комнаты, кряхтя и прихрамывая, пришла мать. Села напротив, не глядя на Машу.
— Я сегодня видела, как ты на Катю смотрела. На площадке.
Нина Викторовна вздрогнула и покраснела. Хотела что-то сказать резкое, но Маша перебила — мягко, как в детстве, когда просила почитать сказку на ночь:
— Мам, не надо. Я всё поняла. Ты же любишь детей. Я тоже люблю и скучаю. Очень.
В квартире повисла тишина. Было слышно, как на кухне капает кран, — точно так же, как у Маши дома.
Нина Викторовна взяла чашку, поднесла к губам, но пить не стала. Поставила обратно. Руки у неё дрожали.
— Я ведь не со зла, Маша, — сказала она вдруг глухо, глядя в стол. — Я боюсь. Боюсь, что ты обожжёшься, как я. Что мужик твой загуляет, как твой отец. Что дети от рук отобьются. Что останешься ты одна, никому не нужная. — Она всхлипнула. — Но ты молодец, что за своих птенчиков грудью встала. Это я могу понять.
— Я не оставлю тебя, мам. И дети тебя любят. Просто, пожалуйста, не надо нас ломать под себя. Мы хорошие. Честное слово.
Нина Викторовна кивнула и всё-таки отхлебнула чай. А потом взяла ириску, развернула фантик дрожащими пальцами и сунула в рот.
— Ладно, — сказала она, жуя. — Рассказывай, как там твои танцы. И что это за хахаль на фотке? Симпатичный хоть?
— Мам, он просто тренер!
— Ну и ладно. А то я уж подумала, ты себе нового мужика нашла. Антону-то я не скажу, ты не бойся.
Маша рассмеялась. Так громко, что в коридоре у соседей залаяла собака. Они сидели на кухне до самого вечера, пили чай, ели ириски, и Маша показывала матери на телефоне видео с выступления Кати.
В субботу Нина Викторовна, как раньше, сама позвонила Маше и спросила, можно ли прийти на обед в воскресенье.
— Я пирог с капустой испеку, — сказала она в трубку. — А то вы там всё по ресторанам да по пиццериям. И не спорь.
Маша не спорила. Она стояла у окна, смотрела на мокрый снег, падающий на карниз, и улыбалась.
Мама не изменилась. Она всё так же будет критиковать её стразы и ворчать на Антона за ненужные траты. Но что-то важное сдвинулось. Маша сама боялась сказать себе это слово. Но внутренне она понимала, что впервые в жизни заслужила уважение мамы. И теперь она чувствовала себя взрослой и смотрела на свою мать по-другому — как на взрослую, равную ей женщину, с уважением и любовью, но без страха.
P.S. Это шестой рассказ про Машу.
Первый рассказ тут Скажи нет и получи свободу
Второй рассказ тут Стыд за себя
Третий рассказ тут Твои? мои? наши? Про деньги в семье
Четвертый рассказ тут Конкурс для дочки? Или счастливый шанс для мамы?
Пятый рассказ тут Друг познаётся в беде
Седьмой рассказ тут Синица в руке или всё-таки журавль в небе