Через пару дней в деревне появился дед Степан. Заболела Никифоровна, вот он к ней и пришёл.
— Ну ты чего, старая, совсем расклеилась? — спросил он, заходя к ней в избу. — Ты не помирай, а то же я с кем чаи гонять буду, с кем про жизнь говорить и молодость вспоминать, да прошлые времена?
— Да что уж говорить, зажилась я на этом свете. Сколько мне годков-то, я ещё батюшку-царя видела при жизни да молодым красавцем, — закашлялась Никифоровна.
— Неужто прям так и видела? Живьём? В деревне? — дед стащил с себя тулуп и устроился рядом с кроватью. — Расскажешь, голубка?
— А ты думал? В Рязани было, с тёткой своей ходили на ярмарку. Он проезжал, мы стояли, смотрели. Молодой, красивый, на коне. Народ шапки кидал, кричал «ура!». А я тогда девкой была, невестой уже. Мне тогда показалось, что он на меня посмотрел. Всю жизнь потом помнила, — она как-то смущённо, по-девичьи улыбнулась.
Дед Степан усмехнулся, покачал головой.
— Эх, Никифоровна, Никифоровна. И царя видела, и революцию, и войну ту, германскую. И теперь вот… Опять война. И немцы опять. Сколько ж можно?
— А сколько отмерено, столько и можно, — тихо ответила старуха. — Ты вот, Степан, тоже не молодой уж. А всё туда же — по лесам шастаешь, деревню закрываешь, волков на границу гоняешь. Не устал?
— А мне уставать не положено, за лесом надо присматривать, за деревней. Народа всё меньше становится, и я слабеть начну, ибо тогда и помощь моя людям не понадобится. А ты живи, старая, дети всё равно будут рождаться, а бабы беременеть, такова жизнь.
Никифоровна усмехнулась, покачала головой.
— Ишь ты, какой прыткий. А если я не выживу? Если помру? Тогда что?
— Не помрёшь, — твёрдо сказал дед. — Не время. Да и некуда тебе помирать. Вон сколько баб в деревне осталось, а помочь некому. Ты у нас одна такая. И повитуха, и лекарь, и утешительница. Нет никого тебе на замену. Была молоденькая фельдшерица, так в первых рядах на войну ушла.
— А ты сам? — прищурилась Никифоровна. — Ты ж и сам не хуже меня всё это умеешь. И травы знаешь, и заговоры, и роды принимать можешь.
— Могу, — не стал спорить дед. — Да только кому я нужен, старый пень? Бабы ко мне с женскими делами не пойдут. Им повитуха нужна. А я — так, для особых случаев. Для лесных да для тёмных или светлых дел. А вы, бабы, вы сами по себе. И без вас никак.
Никифоровна помолчала, потом сказала тихо:
— Алевтина-то уехать собралась. Внуков забрать. Боится, говорит, немцев. И я её понимаю. Только куда ж она поедет? В такую даль, с детьми, одна? Да и старший её на Урале, у него самому, поди, не до неё сейчас.
— Как её винить в этом, — дед вздохнул. — Каждый сам решает. Кто остаётся — тех лес примет, укроет. Кто уезжает — тем своя дорога. Может, и к лучшему. Детей сбережёт.
— А ты, Степан, останешься? — она хитро на него посмотрела.
— А куда ж я денусь? — усмехнулся дед. — Лес меня не отпустит. Да и я его не брошу. Мы с ним одно. Как и вы все. Кто здесь корни пустил, тот уже не уйдёт. Куда ни поедет — всё равно вернётся. Земля тянет.
Никифоровна закрыла глаза, прислушалась к себе. Кашель отпустил, дышать стало легче.
Он помолчал, потом добавил:
— А ты, Никифоровна, поправляйся. Я тебе трав принёс, отвар сейчас заварю. И через пару дней как огурчик будешь. Я тебе и медку своего принёс от лесных пчёлок, и мазь особую. Ноги и спину ей натру, чтобы вся хворь ушла. Ишь чего она удумала — помирать. Ещё не раз с тобой по грибы сходим, не раз чаю попьём.
— Договорились, — слабо улыбнулась старуха.
Дед Степан засуетился у печи, поставил чайник, достал из мешка горшочек с мёдом, склянку с мазью и узелок с травами. В избе запахло настоем, мятой, хвоей и лесом. Он подбросил дров, выгреб снизу золы.
— Сейчас мы тебя полечим, — сказал он, помешивая отвар. — А ты всякую ерунду не думай. Бабы, может, и рожать столько не будут, как до войны, так в деревне дети остались. Те тоже иногда болеют, их лечить надо. А кто будет, если ты помрёшь? Ко мне в лес не набегаешься, да и не всякий тропку ко мне найдёт. Так что, голубушка моя, мы с тобой ещё поживём. Дети всегда были, есть и будут. И матери будут. А мы с тобой, старая, своё дело знаем. Помогать будем, пока живы.
Он налил в кружку отвар и поставил к кровати.
— Пей, милая.
Никифоровна приняла кружку, отхлебнула маленькими глотками. Тёплый настой разлился по телу, согрел, успокоил.
— Слушай, Степан, — сказала она вдруг, — а что там с Жирдяем? Ходит, работает, молчит. В глаза ни на кого не смотрит, словно пустое место. Фекла плачет, мать убивается. А он будто не с ними. Ты-то знаешь, что с ним?
Дед Степан сел на лавку, помолчал, потом ответил:
— Знаю. Лес его отпустил, но не до конца. Душа его там, на опушке, осталась. Как он к людям с керосином пошёл, так и порвалось что-то. Теперь ходит, работает, а живого в нём — одна малость. Может, очнётся. Может, нет.
— Вот ведь надо же, бывает и такое, — покачала она головой. — Чего я только в своей жизни не видела, а такого ещё не было.
— Сам себе на хребет нагрёб, — старик пожал плечами. — Пусть спасибо скажет, что живой.
— Да разве ж это жизнь, — вздохнула Никифоровна.
— Какая есть.
Никифоровна допила отвар, отдала кружку. Кашель её почти не мучил, дышать стало легче.
— Спасибо, Степан, — сказала она. — Чуток отошла я. Может, завтра встану. А ты… Ты береги себя. Старые мы, а нужные. Как ты говоришь, пока живы — помогать будем. Иди, нече около меня торчать.
— Это ещё не всё, ишь какая прыткая, прогоняет уже меня, — усмехнулся он. — Говори, где у тебя носки лежат и шаль тёплая.
— Да всё в сундуке, — махнула она сухонькой ручкой в сторону массивного сундука.
— А чего не носишь? Ждёшь, когда помрёшь, да с собой на тот свет заберёшь? — спросил Степан с усмешкой.
— Да кто же мне позволит это всё с собой взять? Что ты, шутишь, что ли?
— Вот и я о том же. Не береги, пользуйся, никто не знает, сколько нам дней осталось. Немцы вон по лесу рыскают, как собаки, а деревню найти не могут. Злые они, страшные, как черти.
Дед Степан достал из сундука тёплые шерстяные носки и шаль.
— Ноги свои давай, — велел он.
— Да что ты, Степка, глупости какие, — махнула на него рукой Никифоровна.
— Так лечить я тебя буду, а не приставать, — рассмеялся он. — Больно уж ты про меня хорошо думаешь.
Он приподнял одеяло, поймал старушку за ногу.
— Ох, ледяные какие, — покачал дед головой.
Стал мазать ей ноги да тихонько под нос напевать какую-то заунывную песню. Одну намазал, потом вторую, натянул носки, укутал. Пока Степан возился со старушкой, та и задремала.
— Эх, уснула, а спину я ей не успел намазать. Ну и ладно, потом, — кивнул он.
Дед постелил себе на полу тулуп и лёг рядом.
— Вот и ладно, — он накинул на себя край тулупа. — Утро вечера мудренее. Завтра и спину натру, и чаю попьём, и поговорим.
Никифоровна уже спала, дышала ровно, спокойно. Степан полежал, послушал, как за окном ветер гуляет, как снег в стёкла бьётся. Потом встал, подбросил дров в печь, поправил одеяло на старухе, чтобы не озябла, и снова лёг.
Спал он чутко, как лесной человек, привыкший к тишине и насторожённости. Под утро ему показалось, что кто-то ходит по двору, скрипит снег. Он приподнялся, прислушался. Тишина. Только ветер да снег. Или показалось? Или это Фекла к соседке побежала, мужика своего не доглядела? Он усмехнулся своим мыслям, повернулся на другой бок.
Утром Никифоровна проснулась легко, словно и не было болезни.
— Степан, — позвала она тихо, — ты спишь?
— Не сплю, — отозвался дед. — Как сама-то?
— Легко. Словно и не хворала. Может, и правда, вылечил ты меня.
— Может быть, — кивнул дед, поднимаясь. — Теперь главное — не простудиться снова. Сиди в тепле, не выходи. А я сейчас печь затоплю, завтрак сварганю. Да и спину тебе натру, пока ты не вскочила.
— Ох, Степан, — покачала она головой. — Хлопот тебе со мной.
— Ничего, не сахарный, не растаю, — усмехнулся дед. — А ты потерпи. Терпение — оно лечит.
Он растопил печь, сварил кашу, заварил чай. Потом помог старухе повернуться, натёр спину мазью, укутал в шаль.
— Теперь лежи, — строго сказал он. — День, другой. А там и вставать можно будет. Я тебе травки заварил, пей.
— Да куда ж я денусь, — вздохнула Никифоровна. — Лежу, как барыня. Спасибо тебе, Степан.
— Не за что, — ответил он. — Ты поправляйся. Мне без тебя никак, деревне без тебя тяжко будет.
Он собрался, надел тулуп, поправил шапку.
— Я пойду. В лес мне надо. К Шуре загляну, скажу, что ты поправляешься, чтобы присмотрела за тобой. А ты береги себя. Нам ещё жить да жить.
Никифоровна кивнула, закрыла глаза. Дед вышел, притворив дверь, и зашагал по деревне, оставляя на снегу глубокие следы.
Автор Потапова Евгения