Вечером Вере принесли дурную весть. Прибежала Алевтина, запыхавшись.
— Верка, всех, кто на стане был, отправили дорогу строить, – выпалила она. – Сказали, уборка закончена, в деревне делать больше нечего.
— Как всех? — Вера побледнела, схватилась за косяк. — А Федька? Федька-то мой?
— И Федьку твоего, — выдохнула Алевтина, опускаясь на лавку. — И всех, кто там был. Баб, которые помоложе, тоже с собой забрали. Сказали, до весны. А может, и дольше. Там же дороги строить надо.
Шура вышла из комнаты, услышав шум, замерла на пороге.
— Как до весны? — переспросила она. — А кто ж в деревне работать будет?
— А никого, — горько ответила Алевтина. — Староста говорит, разнарядка сверху. Все, кто может работать, — туда. А здесь, говорит, и старухи управятся, и те, у кого дети малые. Ты вот, Шура, с детьми, с работой, так что тебя, может, и не тронут.
Вера опустилась на лавку, закрыла лицо руками.
— Господи, да как же так? Федька-то, Федька… Он же только с уборки вернуться должен был, я уж думала, теперь дома будет, передохнёт немного. А его опять… и до весны… У него же лёгкие, и нога эта. Я последний раз у них там была на стане, так он так дохал, так дохал. А теперича совсем загнётся.
— Мама Вера, — Шура подошла, села рядом, обняла за плечи. — Мы что-нибудь придумаем. Не пропадём.
— А что тут придумаешь? — Вера подняла на неё мокрые глаза. — Разнарядка — она есть разнарядка. Коли приказано — пойдут. И наши мужики, и бабы. А мы тут, как умеем.
— Я к старосте схожу, — твёрдо сказала Шура. — Узнаю, что да как. Может, хоть передачу собрать можно будет. Может, через месяц-другой отпустят хоть кого.
— Бесполезно это, — махнула рукой Алевтина. — Староста наш сам не рад, но что он сделает? Приказ сверху.
— А я всё равно схожу, — Шура поднялась. — Сидеть, сложа руки, да ждать у моря погоды — не по мне.
Она накинула платок и вышла. Алевтина посмотрела ей вслед, покачала головой.
— Упрямая, — сказала она Вере. — Вся в деда.
— Упрямая, — согласилась Вера. — Да только… может, и правда, что-то придумает. Она у нас такая.
Они остались сидеть вдвоём в тихой избе, и каждая думала о своём — о том, что зима на носу, а мужиков в деревне теперь и вовсе не осталось.
— Я, наверно, внуков соберу и мы уедем к старшему на Урал, – задумчиво проговорила Алевтина.
— Бросишь всё? – взмахнула руками Вера.
— Так немцы рядом, – вздохнула Аля.
— Немцы рядом, — повторила Вера, опуская руки. — И что ж, по-твоему, мы все бросить должны? Дома, хозяйство, землю? Куда ж мы без всего?
— А с чем оставаться? — Алевтина развела руками. — Мужиков нет, баб на работы гоняют. Придут немцы, всё отберут и кормить детей нечем будет, а может, вообще всех расстреляют, или насильничать будут. А там, старшие у меня, жильё есть, говорят, заводы, работа, пайки дают. Дети сыты будут.
— Сыты... — Вера покачала головой. — А здесь что ж, помирать, по-твоему?
— Не знаю, Верка, — устало ответила Алевтина. — Я только про своих думаю. Их у меня — двое внуков, старшие кто в городе, кто на фронте. Одна я с ними. Как прокормлю? Чем обогрею? Ты хоть с Шурой, а я одна.
Вера слушала, и слёзы сами катились по щекам. Она думала о Федьке, о том, как он дохает, как кашляет по ночам, как хромает на больную ногу, как ночью мучается от болей. Думала о том, что зима будет долгой, а он там, в лесу, дороги строит. И некому его обогреть, некому слово доброе сказать.
— Уезжай, — сказала она глухо. — Коли так решила — уезжай. Детей спасать надо. А мы здесь останемся. Где ж я без Федьки-то? Он вернётся, а дома никого. Нет, не могу. Да и Шуре помощь нужна, да и как я буду по чужим углам мыкаться.
Алевтина поднялась, поправила платок.
— Ладно. Пойду я. Ещё подумаю. Может, чего и придумаю. Да и старшие, может, помогут.
Она вышла, а Вера осталась сидеть у стола, глядя на догорающую свечу. На душе было пусто и тоскливо.
Вернулась Шура, стащила с головы платок, присела на лавку.
— Ну что? — спросила Вера, не поднимая головы.
— Ничего, — Шура вздохнула. — Староста говорит, приказ сверху, он тут не властен. Ничего не поделаешь. Он сам не знал, что их всех заберут, и оставшуюся технику тоже всю забрали вместе с ними.
— И что ж теперь?
— А то, что были у нас мужики, да все ушли. И баб молодых забрали. Теперь сами будем. Как умеем.
Вера подняла на неё глаза.
— Алевтина-то уезжать собралась. С детьми. На Урал, к старшему.
Шура помолчала.
— Дело её. Может, и правильно. Там, говорят, заводы, работа. Дети сыты будут. А здесь... здесь немцы скоро. Сама знаешь.
— Немцы, — повторила Вера. – Шура, ну как же так. Он же весь больной. Ему в холод нельзя.
Она вся сморщилась, хлюпнула носом и тихонько заплакала. Шура обняла её, прижала к себе.
— А Федька? — прошептала Вера. — Как он там, без нас? Больной, старый...
— Вернётся отец, — твёрдо сказала Шура. — Обязательно вернётся. А мы его дождёмся. И дом сбережём, и хозяйство. Всё, как было. Ну не будут же их держать на улице. В бараках будут жить, там тепло. Работает он на тракторе. Лопатой махать на улице на морозе никто его не заставит. Не переживай.
Вера плакала, уткнувшись ей в плечо. А Шура сидела, гладила её по голове и думала о своём. О том, что зима будет тяжёлая, что мужиков в деревне больше нет, что немцы уже близко, что Алевтина уезжает, и это, наверное, правильно.
— Хоть бы ему вещи тёплые передать, еду какую, – всхлипнула Вера. – Носки шерстяные, пояс из собачьей шерсти. Шура, как же быть?
Рядом устроились ребятишки и тоже тоненько заревели, заголосили, как бабушка.
— Тише вы, — Шура прижала к себе Нюшу, другой рукой обняла Ваньку. — Чего реветь-то? Не помирает никто. Вернётся ваш дед, вот увидите. Чего воете, как о покойнике. Всё нормально будет. И с передачкой мы разберёмся, но завтра. В ночи всё равно ничего не сделаешь.
— А когда? — спросил Ванька, вытирая нос рукавом.
— А как дорогу построят, так и вернётся. Может, к Новому году, может, раньше. Не век же им там торчать.
Вера подняла голову, вытерла слёзы.
— А передачу как отправить? Кто повезёт? Дороги-то сами знаешь...
— Всё завтра, мама Вера, всё завтра. Умываемся и спать ложимся. Хватит голосить, — строго сказала Шура.
Утром Вера встала чуть свет. Шура услышала, как она возится у печи, но не поднялась — дала свекрови время собраться с мыслями. Сама лежала, глядела в потолок и прикидывала, что можно собрать в передачу, как найти попутную подводу, кто из мужиков ещё остался в деревне и сможет довезти.
Вера долго гремела заслонкой, потом тихо позвала:
— Шур, ты не спишь?
— Не сплю, мама Вера. Иди сюда.
Вера подошла, присела на край кровати. Лицо у неё было заплаканное, но спокойное.
— Я всё обдумала, — сказала она. — Соберу ему самое тёплое: полушубок тот, старый, но ещё крепкий, валенки вторые, носки шерстяные, пояс из собачьей шерсти — он спину греет, отец его любит. И рукавицы новые, я связала. И еды: сала, хлеба, крупы немного. Может, и банку тушёнки ту, что дед приносил, отдать? Он там, поди, голодный.
— Отдадим, — кивнула Шура. — И сало, и хлеб. А тушёнку пока придержим. Там, где дороги строят, кормить должны. Не бросят.
Вера помолчала, потом добавила:
— А как передать-то? Кто повезёт? Дороги-то сами знаешь, разбитые. И мужиков в деревне не осталось.
— Я узнаю, — твёрдо сказала Шура. — После школы зайду к старосте. Может, подвода какая будет, может, кто из соседней деревни поедет. А нет — сами найдём способ. Не оставим отца без помощи.
Вера хотела возразить, но посмотрела на Шуру, на её спокойное, решительное лицо, и слова застряли в горле.
— Ладно, — сказала она. — Верю тебе.
День прошёл в хлопотах. Шура с утра убежала в школу, Вера осталась с детьми, перебирала вещи, складывала узел. Ванька крутился рядом, подавал то валенки, то рукавицы. Нюша сидела на печке, глядела на бабушку испуганными глазами, но не плакала.
— Бабушка, а дедушка скоро вернётся? — спросила она тихо.
— Скоро, — ответила Вера, хотя сама в это уже не верила. — Ты не бойся, маленькая. Вернётся.
После школы Шура сразу пошла к старосте. Тот сидел у себя в избе, хмурый, усталый, перед ним на столе лежали бумаги.
— Филипп Кузьмич, — сказала Шура с порога. — Нам передачу свекру отправить надо. Фёдору. Как это сделать? Кто повезёт?
Староста вздохнул, почесал затылок.
— Дело, Шура, не простое. У нас теперь ни одной подводы не осталось. Всё, что могло ехать, с ними и отправили. Или на фронт забрали. Да и ехать-то к ним сейчас — пару дней, не меньше. Дороги разбиты, то прихватит морозом, то всё раскиснет. Не довезёшь.
— А пешком? — спросила Шура.
— Пешком? — староста удивлённо поднял брови. — Ты в своём уме? Женщина, одна, по лесам, по грязи? Да и далеко это. Дня два, не меньше, туда. Да столько же обратно. А дома кто? Дети, школа, хозяйство? Да и откуда нам знать, куда их отправили. Думаем в одну сторону, а окажется совсем в другую. Не говори, Шура, глупостей.
Шура молчала. Она всё это понимала, но оставить Фёдора без помощи, без тепла, без еды — не могла.
— Может, оказия какая будет? — спросила она. — Может, из района кто поедет?
— Может, и будет, — нехотя ответил староста. — Но когда — неизвестно. Может, через неделю, может, через месяц. А может, и вовсе не будет. Сама знаешь, война.
Шура поблагодарила и вышла. На душе было тяжело. Она шла домой, глядела на серое небо, на мокрый снег, на пустые улицы, и думала, что делать. В голову лезли разные мысли — и самой пойти, и с кем-то договориться, и подождать. Но все они упирались в одно: дети и школа.
Дома её ждали. Вера, увидев лицо Шуры, всё поняла, но ничего не сказала, только отвернулась к печи, вытирая слёзы.
— Ничего, мама Вера, — сказала Шура, скидывая платок. — Придумаем что-нибудь. Может, с оказией отправим. А может, и сами...
— Нет, — резко обернулась Вера. — Сами — нет. Ты здесь нужна. Детям, школе, мне. А Федька... Федька мужик, он перетерпит. Не впервой.
Шура хотела возразить, но Вера подошла, взяла её за руку.
— Я не для того тебя с того света вытаскивала, чтобы ты сейчас в лесу пропала. Слышишь? Не смей даже думать. Передачу отправим, когда сможем. А пока — будем жить. И ждать.
Шура кивнула, на душе было тяжело.
— Будем жить и ждать, — повторила она. — И верить, что всё будет хорошо.
Автор Потапова Евгения