Часть 5
– Ты занавески старые не выбрасывай, – сказала Мария Петровна. – На кухню, может, и сгодятся.
– Мама, там окно меньше.
– Подошьешь.
– Хорошо.
– И баночки все собирай. В новой кухне без баночек нельзя.
Анна стояла у стола и складывала в папку документы: паспорт, справку о составе семьи, карточку очередника, квитанцию. За последние восемь дней она выучила наизусть все часы приема в конторе, два раза съездила в паспортный стол и трижды пересчитала, сколько денег уйдет на переезд, если брать машину хотя бы на два часа.
В голове теперь жили не только выкройки и трамвайные маршруты, но и гвозди, бечевка, ящики, газеты для посуды, размер будущей занавески и расстояние от новой остановки до дома – восемь минут быстрым шагом, двенадцать с матерью.
Коммуналка уже тоже жила их переездом.
Зинаида Павловна советовала, как лучше упаковывать тарелки.
– Между ними бумагу клади. Не газету – типографская краска потом не отмоется. Лучше старые тетради.
Николай Степанович предложил дать веревку.
– У меня хорошая. Складская. Я ею ящики в пятьдесят четвертом перевязывал.
Даже молодая соседка из восьмой комнаты, которая обычно только здоровалась, вдруг спросила:
– А у вас ванна настоящая? Не душевая?
Анна отвечала, улыбалась, кивала, но сама замечала: чем ближе становился переезд, тем чаще ловила себя на другом ожидании. Не о вещах. Не о кухне. Не о том, как они с матерью впервые закроют за собой дверь без чужих голосов за стеной.
Она ждала Илью Николаевича.
====
После разговора о квартире он как будто остался тем же, встречал ее у трамвая, провожал после работы, однажды принес ей из книжного магазина тонкий томик Твардовского, и все же что-то в нем изменилось. Он стал внимательнее молчать. Раньше его паузы были спокойными. Теперь в них слышалось усилие, словно он все время что-то удерживал.
Один раз он вовсе не пришел вечером, хотя обычно в среду они шли вместе до бульвара. Утром успел только сказать:
– Сегодня, возможно, задержусь. Не ждите.
Это «возможно» продержалось у Анны в голове до самого конца рабочего дня. Она ругала себя, а все равно, выходя из ателье, прежде посмотрела налево, туда, где он обычно стоял у угла. Его не было. Она дошла до остановки одна, ехала одна и только дома обнаружила, что всю дорогу держала в руке перчатку так крепко, что замяла край.
На следующий день он был в трамвае, как обычно.
– Простите, – сказал он сразу. – Засиделись в институте до девятого часа.
– Ничего, – ответила Анна.
– Вы сердитесь?
– Нет.
Но он, кажется, понял, что это не совсем правда.
– Тогда дайте мне шанс исправиться, – сказал он. – В субботу не заняты?
– Смотря во сколько.
– После четырех.
– После четырех свободна.
– Тогда пройдемся. Мне нужно с вами поговорить.
Он сказал это ровно, без особенного нажима. Но от этих слов у Анны сразу стало холодно в груди, словно трамвайный ветер нашел щель в воротнике.
====
В субботу с утра шел мелкий снег, к вечеру он подтаял и лег на мостовую темной кашей. Они встретились у метро, как договорились. Илья Николаевич был в том же сером пальто, только лицо у него выглядело усталым. Под глазами легли тени, будто он и правда несколько дней подряд недосыпал.
– Далеко пойдем? – спросила Анна.
– Нет. Если замерзнете, зайдем куда-нибудь за чаем.
Они свернули на бульвар и долго шли молча. Вокруг торопились люди с авоськами, под фонарями блестел мокрый снег, у газетного киоска толпились двое военных. Анна не спрашивала первой. Она чувствовала: он заговорит сам, только собирается с тем, как именно это сделать.
Наконец Илья Николаевич сказал:
– Нас переводят.
Анна повернула голову.
– Кого – нас?
– Нескольких человек из проектного отдела. В Горький. На новый завод. Пока формируют группу на месте.
– Надолго?
– Минимум на год. Скорее – дольше.
Сказано это было спокойно, почти сухо. Поэтому слова сразу легли тяжелее, чем легли бы, если бы он начал издалека.
– Когда? – спросила Анна.
– Через две с половиной недели. Ориентировочно 15 декабря.
Она шла рядом, глядя перед собой. На бульваре качались темные ветки, кто-то впереди смеялся слишком громко, и от этого обычного городского звука становилось еще страннее: весь мир продолжал идти, а у нее внутри как будто все остановилось.
– Вы давно знали?
– Не точно. Разговоры шли с осени. Подтвердили только сейчас.
– И поэтому вы после моей новости стали таким задумчивым?
– Наверное, поэтому тоже.
Он ответил честно. От этой честности было не легче.
Они дошли до скамейки, но садиться не стали – холодно. Илья Николаевич снял перчатку, снова надел, потом сказал, не глядя на нее:
– Я не хотел говорить раньше времени. Пока сам не понимал, еду ли.
– А теперь понимаете?
– Теперь да. Это работа, от которой трудно отказаться.
Анна кивнула. Она и сама понимала, что для мужчины его лет, инженера, перевод на крупный объект – не мелочь. Это и деньги, и положение, и шанс вырваться вперед. Только понимать – одно, а принимать – совсем другое.
– Вы рады? – спросила она.
Он подумал.
– Не знаю. Скорее считаю, что должен ехать.
Это было очень похоже на него: не «хочу», не «мечтаю», а «должен». Анна вдруг ясно увидела, как много между ними общего и как разное значение они придают одним и тем же словам.
Еще несколько шагов они прошли в тишине. Потом Илья Николаевич остановился у ограды, повернулся к ней и сказал уже совсем иначе – не как о работе, не как об институте:
– Поедем со мной, Анна Сергеевна.
Она не сразу поняла.
– Что?
– Поедем вместе.
Снег под ногами тихо хрустнул. Анна смотрела на него и чувствовала, как в ней сразу поднимаются и радость, и страх, и почти детская обида – все сразу, одно поверх другого.
– В Горький?
– Да.
– Вы это сейчас серьезно говорите?
– Конечно.
Он впервые за весь вечер посмотрел ей прямо в лицо. Глаза у него были усталые и очень спокойные. Именно это спокойствие и сбивало с толку: он как будто предлагал не перевернуть две жизни, а просто сесть на другой трамвай.
– И как вы это представляете? – спросила Анна.
– Сначала я устроюсь. Там дадут общежитие или временную комнату. Потом можно будет найти что-то получше. Вы тоже не пропадете, с вашей работой всегда можно устроиться в ателье. В больших городах они везде есть.
Анна слушала. Все, что он говорил, звучало разумно. Настолько разумно, что ей становилось еще тревожнее.
– А мама?
– Если нужно, позже перевезем. Или... – он запнулся. – Или сначала останется здесь, пока мы все не устроим.
Он заметил, как изменилось ее лицо, и сразу добавил:
– Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я говорю легко. Я понимаю, что у вас мать, работа, квартира. Я все понимаю.
Анна тихо сказала:
– Нет. Не все.
Он не обиделся. Только сжал губы.
– Объясните.
Она вдохнула холодный воздух и впервые за весь разговор почувствовала в себе не только растерянность, но и раздражение.
– Вы говорите: квартира. Как будто это просто один пункт в списке. А я этой квартиры ждала шесть лет. Моя мать ждала дольше. Мы одиннадцать лет живем в комнате, где кровать надо обходить боком. У нас кухня на пять семей. Мы ванную занимаем по расписанию. Я до сих пор складываю свои платья в чемодан под кровать. И вы говорите – «квартира».
Илья Николаевич молчал. Она продолжила уже тише:
– Для вас, может быть, жилье – это вопрос времени. Для меня это почти вся жизнь.
Он опустил глаза.
– Я не хотел это уменьшать.
– Но уменьшили.
====
Они снова пошли, потому что стоять на месте стало невыносимо. У перекрестка горел красный свет. Рядом остановилась грузовая машина, шофер курил, не выходя из кабины. Анна вдруг очень ясно увидела свою будущую кухню в Измайлове – маленькую, с белой стеной и раковиной. И тут же – чужой город, временную комнату, чемодан, работу с нуля, письма домой, мать одну среди ящиков. От этих двух картин внутри стало больно, как будто обе были настоящими уже сейчас.
– Я не прошу отвечать сразу, – сказал Илья Николаевич. – Просто я... не хочу уезжать, не поговорив с вами.
Анна посмотрела на него внимательно. В его голосе слышалось не давление, а редкая для него открытость. Он действительно не хотел уезжать молча. И действительно хотел, чтобы она поехала. Но одно другое не заменяло.
– Это потому, что вы меня любите? – спросила она раньше, чем успела остановить себя.
Он замер. Весь его сдержанный, выстроенный разговор на секунду рассыпался.
– Да, – сказал он после паузы. – Думаю, да.
Она ждала почему-то другого ответа. Более твердого. Более простого. Без «думаю». И тут же устыдилась своей мелочности: не каждому мужчине легко вообще произнести такое слово, а он произнес.
– А как будет там? – спросила она. – По-настоящему. Не в общих словах.
Илья Николаевич ответил честно, и именно это было самое трудное:
– Сначала будет трудно. Я не знаю, дадут ли сразу отдельную комнату. Не знаю, как быстро устроитесь вы. Не знаю, как перевезти вашу мать без хлопот. Но я знаю, что не хочу терять вас из-за расстояния и сроков.
Эти слова прозвучали по-настоящему. Анна почувствовала это. Но вместе с теплом пришла и новая боль: он предлагал ей не готовую жизнь, а риск. Для него риск был естественной частью будущего. Для нее – почти роскошью.
– Мне нужно подумать, – сказала она.
– Я и не ждал другого ответа.
– Илья...
Она впервые назвала его так просто, без отчества. Он сразу поднял глаза.
– Я не оттого медлю, что мне все равно.
– Я знаю.
– Нет, не знаете. Если бы было все равно, было бы легче.
Он кивнул.
– У меня есть время до среды, чтобы подтвердить отъезд окончательно. И еще несколько дней до поезда. Я подожду. Но недолго.
Они простились не у ее дома, а раньше, на углу. Оба, кажется, понимали, что сегодня не стоит идти до самого подъезда и делать вид, будто вечер ничем не отличается от прежних.
====
Анна шла домой одна. Снег под ногами раскис, фонари дрожали в темных лужах. В окнах трамвая, проходившего мимо, сидели люди с обычными лицами: усталые, равнодушные, занятые собой. У каждого была своя дорога, свой дом, свои мелкие расчеты на завтрашний день. А у нее вдруг оказалось сразу две жизни — и обе требовали ответа.
В коммуналке на кухне кипел чайник. Зинаида Павловна чистила картошку и, едва увидев Анну, сказала:
— Я тут думала: ящики вам лучше искать уже сейчас. К переезду хороших не останется.
Анна сняла перчатки.
— Может быть.
— Что значит — может быть? Ты же до Нового года хотела.
— Не знаю пока.
Зинаида Павловна подняла глаза:
— Что-то случилось?
Анна постояла секунду, потом ответила:
— Пока ничего. Но, кажется, скоро.
Ночью она долго не могла уснуть. В ящике стола, рядом с катушками ниток и старыми билетами, лежал смотровой лист с адресом новой квартиры. Анна достала его, развернула, потом положила обратно.
Через минуту достала снова.
Как будто оттого, что бумага была в руках, решение могло стать яснее. Но яснее не становилось ничего.
Только одно она понимала теперь точно: любовь всегда приходит всегда не вовремя.
✎﹏﹏Продолжение﹏﹏
Поддержите меня - поставьте лайк! Буду рада комментариям!
Подпишитесь на канал чтобы не потеряться