Часть 6
– Ты почему не ешь?
Анна подняла глаза. Мария Петровна сидела, положив ладонь на край стола, и смотрела на нее с тем настороженным вниманием, которое появлялось у нее всякий раз, когда в доме чувствовалась перемена, но слов для нее еще не находилось.
– Ем, – сказала Анна и взяла ложку.
– Ты третий раз одну и ту же кашу мешаешь.
Анна опустила взгляд в тарелку. Каша давно остыла. За окном было еще темно, в коридоре щелкали замки, на кухне кто-то сердито переставлял кастрюли. Все было как всегда, и именно это сейчас раздражало сильнее всего.
Мария Петровна помолчала и сказала тише:
– Это из-за него?
Анна не сразу ответила.
– Из-за всего.
Мать подождала еще немного.
– Он зовет тебя?
Анна отложила ложку.
– Откуда ты знаешь?
– Я не знаю. Я вижу.
Слова были сказаны без торжества, без обиды, просто как констатация. Анна вдруг почувствовала усталость – не ту, что от работы, а ту, что приходит, когда нужно объяснять то, чего сама до конца не понимаешь.
– Его переводят в Горький, – сказала она. – Он предлагает поехать с ним.
Мария Петровна побледнела так сильно, что Анна тут же пожалела о своей прямоте. Но отступать было поздно.
– Когда?
– Скоро.
– А квартира?
– Квартира остается здесь.
Мать долго молчала.
Из кухни донесся голос Зинаиды Павловны:
– Чей чайник на плите? Он уже кипит на весь дом!
Никто не ответил. В коридоре хлопнула дверь.
– И что ты думаешь? – спросила Мария Петровна.
Анна пожала плечами.
– Пока не знаю.
– А я знаю, – сказала мать неожиданно твердо. – Не надо ехать.
Анна посмотрела на нее.
– Мама...
– Не надо, Аня. Не надо. Я не потому говорю, что мне себя жалко. Хотя и себя жалко тоже. Я не маленькая, я понимаю. Мужчина, чувство, все такое. Но как ты это представляешь? Там чужой город. Жилья нет. Работы у тебя нет. Я здесь. Квартира здесь. Все, чего мы ждали, – здесь.
– А если я люблю его?
Мария Петровна сжала пальцы на краю стола.
– Любовь – это хорошо, когда к ней еще полагается хоть какая-то ясность.
Анна хотела возразить, но не смогла. Именно это слово и мучило ее с субботы – ясность. Илья не обещал невозможного, не рисовал красивую жизнь, не уговаривал дешевыми словами. Он говорил честно: сначала будет трудно. И эта честность делала выбор не чище, а тяжелее.
– Ты сердишься? – спросила мать уже мягче.
– Нет.
– Сердишься. Но я все равно скажу. Не уезжай за человеком только потому, что боишься его потерять.
Анна встала из-за стола.
– Я на работу опоздаю.
Это был не ответ, а уход от ответа. Мать это поняла, но не удерживала.
На кухне Зинаида Павловна, увидев ее лицо, сразу прищурилась:
– Ну? Что у вас там?
– Ничего.
– Ага. Когда у женщины такое «ничего», значит, как раз что-то самое важное.
Анна взяла чайник с конфорки и молча налила кипяток в термос. Зинаида Павловна смотрела на нее секунду, потом не выдержала:
– Он, что ли, уезжает?
Анна резко подняла голову.
– Вам-то откуда?
– Да господи, откуда-откуда... Я же не глухая. Да и видно. Ты с субботы как в воду опущенная ходишь.
Анна уже хотела отрезать что-нибудь покороче, но соседка вдруг сказала без обычной насмешки:
– Если зовет – не спеши радоваться. Мужчина сегодня зовет, а завтра у него стройка, план, совещания и новая жизнь. А женщина потом чемоданы разбирает одна.
Эти слова, сказанные на общей кухне под шипение чайника, задели Анну сильнее, чем ей хотелось бы.
– А если не поехать?
– Тогда тоже не радость, – вздохнула Зинаида Павловна. – Тогда всю жизнь думать будешь, что было бы, если бы поехала. Вот потому я и не завидую тебе, Аня. Квартира – это одно. А сердце – оно, к сожалению, без очереди идет.
====
В трамвае Ильи не было. Анна сначала сидела у окна, потом пересела ближе к выходу, потом сама на себя рассердилась за эту суету. Ехать было недалеко, но дорога показалась длинной. Она все время думала: а если он уже подтвердил отъезд? а если решил не ждать? а если всё же ждет и уверен, что она согласится? Ни один из этих вопросов не приносил облегчения.
В ателье работа кипела с самого утра. Привезли новую партию ткани, заведующая ходила раздраженная, торопила со срочными заказами.
– Мельникова, этот рукав сегодня нужен. Не завтра, не к обеду, а сегодня.
– Сделаю.
Анна работала быстро, точно, почти механически. Мел ложился ровно, ножницы шли по линии без ошибки. Только внутри все было не так ровно. Валя, обычно болтливая, сперва поглядывала на нее украдкой, потом не выдержала:
– Вы заболели?
– Нет.
– Тогда что случилось? На вас смотреть страшно.
Анна отодвинула выкройку.
– Ничего не случилось.
– Опять это ваше «ничего».
Старшая мастерица подняла голову от утюга:
– Если у человека что-то происходит дома, это не повод портить работу.
– Я не порчу.
– Пока нет.
Через час заведующая вызвала Анну к себе. Кабинет был маленький, душный, с портретом на стене и шкафом, в котором хранились ведомости. Заведующая долго искала какую-то бумагу, потом, не поднимая глаз, спросила:
– Это правда, что вам дают квартиру?
– Правда.
– Поздравляю. Только имейте в виду: если надумаете уезжать, место за вами никто держать не будет.
Анна не сразу поняла:
– Уезжать?
– У нас слухи быстрее приказов ходят. Говорят, у вас там какие-то перемены. Я не интересуюсь личным, но порядок есть порядок. Если человек увольняется, мы ищем замену. Сейчас сезон. Закройщица мне нужна не через месяц, а каждый день.
Анна стояла очень прямо.
– Я пока не увольняюсь.
– Вот и хорошо, – сказала заведующая и подняла на нее взгляд. – Тогда решайте побыстрее. Жизнь жизнью, а штатное расписание – отдельно.
Это она сказала сухо, но даже в этой сухости была правда. Если она уедет, назад никто ее ждать не будет. Ни работа, ни квартира, ни город. Вернуться «если что» не получится так просто, как мужчинам иногда кажется.
К вечеру она устала так, будто разгружала не ткань, а собственные мысли.
====
Илья ждал ее у ворот.
– Добрый вечер, – сказал он осторожно. – Я утром не успел.
– Видела.
Они пошли рядом. Несколько минут молчали. Потом он спросил:
– Вы говорили с матерью?
– Говорила.
– И что она думает?
Анна усмехнулась без веселья:
– Как всякая мать, у которой появился шанс жить за своей дверью, а не на общей кухне.
– Я не про быт.
– А я про него. У меня сейчас все в него упирается.
Он кивнул. Не спорил. Но Анне вдруг стало трудно от его сдержанности. Хотелось, чтобы он хоть раз сказал что-то резче, яснее, не так разумно.
– А вы? – спросил он. – Что думаете вы?
– Я думаю с утра до ночи.
– И?
– И ничего.
Он посмотрел на нее.
– Это опять не ответ.
– А у меня пока другого нет.
Они дошли до перекрестка, остановились на красный свет. Вокруг текли люди, мокрый снег блестел под фонарями, трамвай на повороте коротко звякнул – знакомо, почти домашне.
– Анна, – сказал Илья, – я не хочу вас торопить, но времени правда мало.
– Я знаю.
– Если бы можно было все отложить, я бы отложил.
– Но нельзя.
– Нельзя.
Она услышала в его голосе усталость. И еще – то, что не давало ей покоя с субботы: он уже принял свою часть решения. Работа для него была решена. Теперь он ждал только ее ответа. А она все еще стояла между двух жизней, как на платформе между двумя вагонами.
– Я скажу, – произнесла Анна. – Только не сегодня.
Он хотел что-то ответить, но не стал. Проводил ее до переулка, задержал руку в своей чуть дольше обычного и ушел.
====
Дома разговор продолжился, будто никто его и не прекращал.
– Ну? – спросила Мария Петровна, как только Анна вошла.
– Что – ну?
– Виделась с ним?
– Виделась.
Мать сидела у стола, не раздеваясь, в шали. Рядом лежал тот самый смотровой лист, уже весь смятый по краям от бесконечных перечитываний.
– Аня, – сказала она вдруг тихо. – Ты только меня не пожалей так, чтобы потом всю жизнь вспоминать. Но и себя не губи.
Анна устало села на кровать.
– Почему всем кажется, что тут есть одно правильное решение?
– Потому что со стороны всегда проще.
– А тебе что проще?
Мария Петровна посмотрела на листок, потом на дочь.
– Мне проще сказать: останься. Но это не значит, что это проще тебе.
Этой ночью Анна долго не спала. За стеной кто-то кашлял. На кухне в двенадцатом часу кто-то еще мыл посуду. Потом хлопнула входная дверь, вернулся поздний жилец. Где-то упала крышка от кастрюли, послышалось недовольное «тише вы там». Все было привычно до тошноты. Эти звуки она знала наизусть – как свои собственные шаги, как трещину на потолке, как шорох материнской шали, когда та поворачивается во сне.
Анна лежала с открытыми глазами и вдруг поняла, что все последнее время думает не своими словами.
Мать говорила: не уезжай.
Зинаида Павловна говорила: не спеши.
Заведующая говорила: решайте быстрее.
Илья говорил: поедем со мной.
И только она сама все время отвечала одно и то же: «не знаю».
Она села на кровати, нащупала у стула халат и тихо вышла в коридор. На кухне было пусто. Над столом горела слабая лампочка, чайник остывал на плите. Анна подошла к окну. Во дворе лежал грязный снег, у сарая чернела куча угля, на веревке забыто висело чье-то полотенце.
Она посмотрела на свои руки. На правом указательном пальце – старый след от иглы, на левой ладони – тонкая белая полоска от ножниц, кожа сухая от мыла и ткани. Эти руки с семнадцати лет шили, носили, гладили, стирали, тащили сумки, держали мать, терпели коммуналку, экономили копейки, ничего не просили и почти никогда не выбирали.
И тут ей стало не жалко себя, а ясно.
Она боится не только потерять Илью.
Она боится снова отдать свою жизнь в чужие обстоятельства – хоть в материнские, хоть в мужские.
Боится уехать не к любви, а в неясность.
Боится остаться не из силы, а из страха.
И впервые за много лет задала себе честный вопрос:
чего хочу я сама?
Не мама.
Не соседи.
Не работа.
Не мужчина, которого она любит.
Она сама.
Ответ не пришел сразу, красивыми словами. Он пришел медленно, почти бытово, но оттого еще тверже: она хочет жизни, в которой не придется хвататься за человека только потому, что иначе поздно. Хочет любви – да. Но не ценой того, чтобы опять стать приложением к чьему-то маршруту, к чужому назначению, к «сначала потерпи, а там посмотрим».
Анна стояла у окна, пока стекло не запотело от ее дыхания. Потом вернулась в комнату, легла и впервые за несколько дней уснула без метаний – не спокойно, но хотя бы с ощущением, что в ней самой появился голос.
====
Утром в трамвае Илья был на своем месте, у окна.
– Доброе утро, – сказал он.
– Доброе.
Они проехали две остановки молча. Потом Анна достала из перчатки билет, машинально свернула его и сказала, глядя не на него, а вперед, на качающийся вагон:
– Мне нужно с вами поговорить. По-настоящему.
Он сразу выпрямился.
– Сегодня?
– Сегодня. После работы. Не на улице.
– А где?
Анна повернулась к нему.
– Здесь. В трамвае. Вечером. На том же маршруте.
Он смотрел на нее несколько секунд, потом кивнул.
– Хорошо.
Больше они почти не говорили. Но до самой своей остановки Анна чувствовала рядом с собой его напряженное молчание и свое собственное – уже другое.
К вечеру ей предстояло сказать то, чего она сама еще неделю назад не умела бы даже сформулировать.
И все же теперь она знала: молчать дальше уже нельзя.
✎﹏﹏Продолжение следует﹏﹏
====
Поддержите меня - поставьте лайк! Буду рада комментариям!
Подпишитесь на канал чтобы не потеряться
====
Рекомендуем почитать