Я разговаривала со своими бабушками обо всем на свете, но вот о менопаузе мне даже в голову не пришло их расспросить. Теперь жалею, да поздно.
Недавно подруга-театровед Саша напомнила мне о гениальном проекте «Прожито» - это оцифрованные силами волонтеров дневники и воспоминания времен СССР. Интересно, что это не просто архив, а поисковая система по человеческим голосам прошлого - знаменитости и обыватели, интеллектуалы и водители автобазы, жертвы, палачи. Каждый день в СССР здесь представлен чьим-то взглядом.
Я решила поискать записи по словам «климакс» и «менопауза» – выпало чуть больше десятка ссылок, но за ними столько всего!
1929 год. «Головные боли, шум в ушах - должно быть, признак начинающихся климактерий»
Александра Земсдорф, педагог, 45 лет, пишет в дневнике:
«У меня теперь очень часто бывают головные боли, шум в ушах, почти что головокружение, должно быть, это признак начинающихся климактерий. Сейчас тоже голова болит и кружится. Лягу, хотя всего лишь 9 ½ ч. веч».
Похоже, женщины в начале СССР знали о симптомах менопаузы больше, чем мы, их праправнучки в наше время. Интересно, что, помимо «климакса» в ходу был термин из биологии и медицины «климактерий» - с вариациями «климактерия» (в женском роде) и «климактерии» (во мн.числе; рифмуется с «мистерии»!).
1930 год. «Если она только баба — в климаксе это смешной ужас»
Мариэтта Шагинян, 42 года, одна из первых советских писательниц-фантастов. Пишет из Кисловодска:
«Ужасная Е. с эгоизмом своих бессмысленных любовных переживаний, — климакс — это испытание для женщины: если в ней есть что-либо сверх бабы, то это в климаксе обнаруживается (она имеет нравственную опору во-вне), а если она только баба, — в климаксе это смешной ужас или ужасная смехота и ничего, кроме личного. Даже нет жалости, а только противно».
Я читаю и чувствую, как внутри всё сжимается. С одной стороны, она права: климакс - экзамен на человеческую состоятельность. Если у женщины есть дело, интересы, опора вне семьи — климакс не разрушит её. С другой – ясно, что в советской культуре ценность женщины измерялась лишь её общественной полезностью. Если ты в 50 лет плачешь из-за мужчины или жалеешь себя — ты «баба», и заслуживаешь насмешки. Личная жизнь в старшем возрасте - это стыдно. Стыд за свои чувства - то, что мы унаследовали и разгребаем до сих пор.
1935 год. «У неё был ранний климакс, и она страдала приливами»
46-летняя Мария Сванидзе, оперная певица – позже ее расстреляют во время сталинских репрессий - записывает в дневнике подробности обеда с И. (Сталиным), где обсуждали причину смерти его жены, Надежды Аллилуевой.
«У Нади были приступы тоски, Надя была больна…Канель мне сказала после смерти Нади, что при просвечивании рентгеном установили, что у нее был череп самоубийцы. Не знаю, так ли это, во всяком случае у нее был ранний климакс, и она страдала приливами и головн[ыми] болями)».
Меня поразило, что приливы (получается, это слово мы используем как минимум с 30-х) и головные боли называются как реальная, физическая причина трагедии. Не «истеричка», не «слабая женщина», а организм, который измучил её настолько, что она не выдержала. Даже в самых верхах власти о климаксе говорили, как о тяжёлом, опасном состоянии. Но публично - молчали.
1942 год. «Дистрофия кончилась — кончилась и менопауза»
Ирина Дунаевская, военная переводчица, филолог. Ей 23 года. Она пишет о блокадном Ленинграде:
«Год назад в этот день Володя спрашивал в письме, не забеременела ли я. (Но, увы! Хотя сперва мне и показалось, так как у меня прекратились месячные. Но причина была совсем другая: сперва душевные потрясения, потом — дистрофия. Такое постигло большинство ленинградских женщин. Много позже, когда «отъелись» и дистрофия кончилась, кончилась и менопауза».
Ирина употребляет то же слово, что и мы, «менопауза» - в 1942. И рассказывает, как война отбирает не только любимых людей, родной дом, но и саму способность быть женщиной в телесном смысле. Климакс бывает от голода, от ужаса, от того, что жизнь слишком тяжела, чтобы думать о продолжении рода.
1943 год. «Анна Ахматова исписалась, потому что у нее климакс»
Самая жестокая запись. Софья Островская, переводчица и мемуаристка, ей 42 года. Она перечитывает Ахматову – и кажется, завидует:
«Нахожу стихи Ахматовой… Сборник "Ива" — 1940. Показательно. Писать ей уже не о чем — и, пожалуй, довольно. Причины, собственно, не социальные, а физиологические: климактерия. Но физиологические причины она заставляет причинами социальными (так прелестней и трогательней — авось когда-нибудь Запад вздохнет — "ах, какая поэтесса пропала!"). Она большой поэт, очень большой и настоящий, но весь гений ее от пола и его функций. У нее расстрелян первый муж и выслан единственный сын, но для ее творчества и творческой жизни (во всем ее комплексе) это гораздо менее важно, чем угасание сексуального горения в ней самой. Она — только женщина».
Я читаю и не могу поверить. Островская – сама женщина средних лет – так беспощадно и по сути патриархально смотрит на другую женщину: сводит ее ценность к телу и репродуктивной функции. Ни о какой женской солидарности и сочувствии (репрессии, арест сына, многолетняя травля) другой женщине, чья жизнь была разрушена системой, даже речи нет. Ахматовой в этот момент 53 года. В 1940-е она заканчивает «Реквием» и начинает «Поэму без героя» - величайшие достижения мировой поэзии. Исписалась? Серьёзно?
1946 год. «Спроси, что она советует - оварин или спермокрин?»
Валерия Векилова, 46 лет, архитектор из Тбилиси. Пишет подруге:
«Должна тебе сообщить, что я ошиблась, не учтя свой солидный возраст, или, вернее, по-прежнему вообразив себя молодой, — но о детях не может быть и речи!!! — некоторый массаж, произведенный Н. произвел свое действие. Когда ты будешь у нее — спроси, что она советует употреблять для облегчения климактерии — оварин, или спермокрин? Или еще что-нибудь? И если нужно пусть выпишет рецепт, (в счет 100 рублей, о которых я не жалею)».
Оварин - гормональный препарат. До сих пор существует, правда теперь только для животных. А спермокрин — устаревшее средство, его рекламировали в газетах еще в 1930-х. Женщина в 1946 году ищет помощь, спрашивает подругу, не стесняется. Гормональная терапия, пусть и в самом примитивном виде, была доступна уже тогда. И женщины о ней знали. Открыто обсуждали в письмах - без стыда, как обычное дело.
1966 год. «Мама попала в Кащенко из-за климакса»
Александр Белозерский, тогда юноша, выпускник вуза, вспоминает, как боялся распределения на Сахалин:
«Прежде всего, мама в это время тяжело переносила климакс, временами впадая в психоз до такой степени, что даже попала в психиатрическую больницу имени Кащенко. Само посещение её в этой клинике производило самое шоковое впечатление: вид и атмосфера этого заведения и, главное, сама мама: куда только девались её сдержанные манеры, мудрость взгляда, породистое достоинство? Вместо этого красные, возбуждённые глаза, какая-то странная речь. Разумеется, в таком состоянии её нельзя было оставлять… И всё это на фоне её отчуждения от отца, с которым даже находиться рядом становилось всё тяжелей и тяжелей».
Читаю и вижу эту женщину, которая потеряла себя. Ее сын смотрит на неё и не узнаёт. Помочь - не знает как. И нет вокруг ни психологов, ни препаратов, ни понимания. Медицинское сообщество не умело помочь – или не хотело. Изоляция. Семья в шоке. А женщина просто исчезала, превращалась в «странную», «больную», «истеричную».
Еще одна запись того же года – 64-летняя москвичка Антонина Афанасьевна пишет в дневнике о близкой женщине Нине – и становится ясно, что через «вычистки» из-за обильных кровотечений многие проходили в перименопаузе еще в те годы: «Скоро уже две недели, как мы приехали из Тарусы…Что-то неважно себя чувствует Нина. У нее, видимо, начался климакс. Это вызывает длительное кровотечение. Неделю была на бюллетене, делали в больнице вычистку. Стало вроде лучше. А сегодня говорила мне по телефону, что чувствует себя неважно, завтра опять надо что-то делать».
1978 год. «Истеричка, климакс, капризная, инфантильная»
Писатель Владимир Бушин, 52 года, записывает разговор с поэтом Евгением Винокуровым, 53 года. Тот сообщает, что разошёлся с женой.
«Женя говорит о Татьяне недобро: истеричка, климакс, капризная, инфантильная… Но о Рыбакове — ни слова. Видно, самолюбие задето тем, что ушла к 65-летнему».
Климакс здесь - не диагноз, а оскорбление, чтобы заклеймить женщину, которая сделала неудобный выбор. Ушла - значит, истеричка. Перестала терпеть - значит, капризная. Признать, что она ушла осознанно, - слишком больно для самолюбия. Проще сказать: «у неё климакс». Я поняла, что за этим словом уже много десятилетий прячется мужская обида на женщин, которые внезапно перестали быть удобными.
1988 год. «Часто приливы, просыпаюсь мокрая…»
Фаина Трахтенберг, 51 год, инженер-конструктор из Москвы. Она пишет о поездке во Францию: «Я чувствую себя неважно, как-то переутомлена, часто приливы, ночью просыпаюсь мокрая. Может это климакс, а может какая-то слабость».
Автор почти не уверена. Симптомы - классические, но она сомневается: «а может, просто устала». Столько лет прошло, а женщины всё ещё гадают: это возраст или я себя накручиваю? Выходит, в 1988-м мы знали о климаксе не намного больше, чем в 1929-м. Александра Земсдорф спокойно говорила о «климактериях», а Фаина через 60 лет пишет «может, это оно, а может, слабость». Никаких знаний, по сути, только личный опыт и догадки.
1999 год. «Многие заболевают в 38 лет. В этом возрасте начинаются гормональные перестройки»
Уже не СССР, спустя восемь лет после его распада. Преподаватель Лидия Новикова, 52 года, лежит в больнице, выздоравливает после рака груди. Рядом - её соседки по палате. Она пишет об Ире, 38 лет: «Решила похудеть. Прыгала со скакалкой, обертывая бедра полиэтиленом. Похудела на 20 килограмм. Появилась опухоль в груди. Многие женщины заболевают в 38 лет. По всей вероятности, в этом возрасте начинаются гормональные перестройки…крутятся женщины в бесконечной суете. Что-то достать, узнать, купить, реализовать. Нервы и нервы, стрессы. 44 года ― второй пик женских болезней. А 52 года ― основной, климакс в разгаре. И все последствия гормональных изменений женщин, положенных на сдающие нервы, на выжатый до предела организм. Аборты, мало родов».
Лидия делает очень точные предположения в дневнике. Ясно, что врачи ей ничего никогда на эту тему не объясняли – и сами толком не знали. Например о том, что климакс начинает менять наш организм задолго до последней менструации.
И про то, как женщины, называемые «бабами» и «истеричками», привыкли это терпеливо выдерживать. Автор наблюдает соседок в больнице: «Обычно все боли, страдания переносятся стоически, молча, без единой жалобы. Большая часть женщин терпеливы, мужественны, способны без стонов вынести сильнейшие боли. У меня возникали чувства восхищения, уважения, преклонения перед непоказным мужеством и женской силой моих дорогих женщин, спутников моих по несчастью».
«Климакс - это такая ломка! Женщин просвещать надо!»
И напоследок моя любимая запись. Главный редактор областной газеты Юрий Пименов записывает разговор с читательницей. Она приходит с претензией («жгучая шатенка, яркая, даже агрессивная красота, белые перчатки… Настолько эффектна внешне, эмансипированна и самодостаточна, что так и не вышла замуж»):
«Давно читаю газету и в последнее время просто зло берёт! Эти мужики лишь о себе пекутся: то им акулий хрящ, то йохимбе…»
— Так для вас же в конечном счёте стараемся, — ехидно замечаю я.
— Почему о наших специфических проблемах не пишете? — продолжает она, не обращая внимания. — Например, климакс? Вы знаете, что это такое?
— Если честно, то очень приблизительно…
— То-то и оно! А для многих женщин это такая ломка… Их же просвещать надо!»
Сейчас этой женщине, обогнавшей свое время, наверное, чуть за 70. И мне хочется думать, что она радуется - менопауза наконец-то выходит из тени. Мы говорим о ней, не молчим.
Вы бы хотели провести менопаузу в СССР?