Дед Степан появился у Шуры, когда уже земля схватилась морозом. Она только вернулась со школы и согревала замёрзшие руки у печи, когда скрипнула входная дверь. Шура насторожилась, прислушалась. Потом дверь отворилась, и на пороге выросла знакомая крепкая фигура в тяжёлом тулупе.
— Дедусь! — вырвалось у неё радостно, и она бросилась к нему.
Дед Степан обнял её, похлопал по спине своей узловатой, натруженной рукой.
— Ну, здравствуй, внучка. Жива?
— Жива, дедусь, жива. А ты как? Жирдяева родня тебя искала, да лес не пускал.
— Знаю, — усмехнулся дед, снимая тулуп. — Это я лес просил, чтоб не пускал. Нечего им, да и вам по лесам шастать.
Он скинул тулуп, снял сапоги и прошёл в избу, огляделся. За ним следом с улицы в избу вошла Вера, всплеснула руками.
— Дед Степан! Живой! А мы уж думали...
— Живой, живой, — отмахнулся он. — Куда ж я денусь. В лесу дел много было, всё лето да осень готовился. А теперь можно и к людям выйти.
Он присел на лавку, пригладил бороду. Ванька с Нюшкой, услышав знакомый голос, слезли с печки. Нюша сначала стеснялась, пряталась за брата, но дед Степан протянул к ней руки:
— А ну, иди сюда, малявка. Что ж ты, деда не узнала? Или забыла, как я тебя на руках качал?
Нюша бросилась к нему, прижалась. Ванька подошёл спокойно, с достоинством, протянул руку, как взрослый.
— Здравствуйте, дедушка.
— Здорово, хозяин, — серьёзно ответил дед, пожимая его ладошку. — Как тут без меня?
— Порядок, — твёрдо сказал Ванька. — Маме помогаем, дрова таскаем, скотину кормим. Бабушка Вера с нами теперь живёт.
— Вижу, вижу, — дед одобрительно кивнул. — Молодец. Растёшь, мужаешь.
Копирование, перепечатка, таскание романов и рассказов по пабликам, каналам, группам и прочим социальным сетям запрещена автором Евгенией Потаповой и законом об авторском праве.
Вера засуетилась у печи, достала пирог, налила чаю. Шура села напротив деда, смотрела на него и не могла наглядеться. Он постарел, что ли? Или просто так показалось после долгой разлуки. Морщин стало больше, борода ещё длинней стала, глаза запали. Но взгляд всё тот же — пронзительный, всё видящий.
— Что в деревне? — спросил дед, отхлёбывая чай. — Как народ? Как Фёдор?
— Да всё так же, — ответила Шура. — Фёдор на стане, с уборкой еле справляются. Мужиков мало, бабы да старики. А Жирдяй наш...
— Знаю про Жирдяя, — перебил дед. — Лес мне всё рассказал. И про керосин, и про волков. Правильно сделала, что не полезла. Суд его не твой. Отлежится, очухается. Может, поумнеет. А может, и нет — это уж его дело.
Шура с Верой наперебой рассказывали последние деревенские новости. Дед Степан то одобрительно качал головой, то хмурился и цокал языком.
Вера глянула в окно.
— Шурка, не сняли с тобой последние вилки капусты, так их без нас соседский козёл Гришка снимает, — она вскочила с лавки и кинулась к двери. — Говорила тебе, давай срежем, а ты — там сахара больше при морозе станет.
Она накинула тулуп и выскочила из избы.
— Дедусь, про корову слышал? — вздохнула Шура. — Её волки в лес уволокли.
— Слышал. Не печалься так по ней. Я её к староверам отправил. Потом, когда всё закончится, заберёшь её. Не переживай, они с ней хорошо обращаются, не обижают. В тяжёлое время буду тебе от них масло, творожок да сметану приносить.
— Правда? Бурёнка жива? — ахнула радостно Шура. — Её же хотели на мясо забрать для фронта.
— Вот ведь ироды, — вздохнул дед Степан.
— Но я бы всё равно не смогла её под нож пустить, жалко родную, — вздохнула Шура. — Да и как такое количество мяса спрячешь?
— Вот я волков и послал.
— Волков? — Шура округлила глаза. — Так это ты их послал?
Дед Степан усмехнулся в бороду, отхлебнул чаю.
— А ты думала, они просто так пришли? Волки — они звери умные, но без надобности к людям не суются. Я их попросил. Сказал: там корова стельная, молодая, хорошая. Жалко, если под нож пойдёт или немцам достанется. Уведите её в лес, к староверам, там она при деле будет.
— А меня? — тихо спросила Шура. — Ты за меня не боялся? Я же за ней побежала, они меня чуть не...
— Не чуть не, — покачал головой дед. — Я волкам наказ дал: корову уводите, а девку не трогайте. Она вам не враг. Они и не тронули. Только попугали, чтоб в другой раз за зверьём в чащу не лезла.
Шура сидела, слушала и не знала — плакать ей или смеяться. Столько слёз пролила из-за коровы, столько ночей не спала, думала, чем детей кормить зимой. А она, оказывается, жива. У староверов. В тепле и сытости.
— Дедусь, — сказала она наконец, — а почему ты сразу не сказал? Я бы не мучилась, не убивалась.
— А зачем? — спокойно ответил дед. — Чтобы ты всем в деревне рассказала, что корову волки к староверам уволокли? Люди бы не поняли. Сказали бы — ведьмовство, сглаз. Жирдяй бы опять за старое взялся. А так — корова пропала, ну и ладно. Никто лишних вопросов не задаёт.
Шура вздохнула, но спорить не стала. Дед, как всегда, прав.
— А как я её потом заберу? Когда всё кончится?
— А вот кончится — тогда и заберёшь, — усмехнулся дед. — Я к тому времени староверам наказ дам. Они люди честные, не обидят. И тебе помогут, если что. Ты только Вере об этом ничего не говори, а то же сама знаешь, потом по всей деревне весть разлетится.
Он допил чай, поставил кружку на стол.
— Я же вам всяких лесных гостинцев принёс.
Степан принялся выгружать всё на стол.
— Это вот сыр козий, ты же помнишь, я себе козу завёл, а это орехи, а это вот зайчатина.
Он всё выкладывал из своего рюкзака на стол и выкладывал.
— Дедусь, а у тебя там еда хоть есть? — спросила Шура, рассматривая свёртки.
— Конечно, родная, есть. У меня много, и мне хватит, и тебе. Лес кормит.
— А что там, немцев не слышно? — она с тревогой на него посмотрела.
— Как в прошлый раз были, так больше не заходили. Жаль, что из деревни много народа ушло. Когда все вместе, тогда и закрывать мне от чужих глаз её легче, а то же каждый кусочек защиты с собой унёс, и вот у нас всё как решето, — вздохнул он. — Из последних сил я деревню закрываю. Вот и волков направил на границу. Но они же звери, а те тоже звери, но двуногие, перебьют всю нашу охрану.
Он помолчал, потом добавил тихо:
— Семён... От него вестей нет?
— Нет, дедусь, — Шура опустила глаза. — Давно ничего не было.
— Ничего, — твёрдо сказал дед. — Жив он. Я чувствую. Вернётся. После войны всё вернётся.
В это время дверь распахнулась, и в избу влетела раскрасневшаяся Вера с двумя кочанами капусты в руках.
— Успела! — выдохнула она. — Прогнала козла-то, вот сволочь! А капусту всё равно пришлось срезать, всю помял, паразит. Сейчас ещё принесу.
Она кинула капусту на пол и выскочила снова во двор.
— Вот ведь баба резвая, — усмехнулся дед.
Шура стала со стола убирать гостинцы, которые принёс Степан. Не успела она всё припрятать, как по двору кто-то прошёл. Скрипнула дверь, и на пороге появилась Фекла.
Она стояла на пороге, переминалась с ноги на ногу, теребила край платка. Вид у неё был потерянный — глаза красные, лицо осунувшееся, будто сама не спала много ночей.
— Чего пришла? — спросила Шура сухо, но без прежней злости.
Фекла перевела взгляд на деда Степана, замерла, перекрестилась мелко-мелко.
— Дед... Батюшка... — голос её дрожал. — Помоги, Христа ради. Коля-то мой... Совсем плох. Лежит, не ест, не пьёт. Глаза открыты, а не видит. Словно и нет его с нами. Никифоровна сказала — к вам идти. Что только вы помочь можете.
Дед Степан сидел на лавке, смотрел на неё из-под густых бровей, молчал. Фекла замялась, покосилась на Шуру.
— Мы ж прощенья просили. И Шуру просили, и Бога. Всё, что скажете, сделаем. Только пусть очнётся. Весь исхудал, осунулся.
— Ему только во благо пойдёт, — проворчал дед Степан. — Я смотрю, и ты меньше есть стала.
— Так вся работа на нас с маманей. А у нас какое хозяйство. Раньше Коленька всё делал да решал. Если мы не справлялись, то людей находил, а теперь всё на наших плечах.
— Как у всех, — хмыкнула Шура.
Дед вздохнул, поднялся.
— Пойдём, погляжу на вашего болезного, бесполезного.
Фекла аж подпрыгнула от неожиданности, закивала часто-часто.
— Спасибо, батюшка, спасибо! Век молиться за вас буду!
— Не молиться надо, — оборвал её дед, натягивая тулуп, — а мужика своего в узде держать. Чтоб больше с керосином по ночам не шастал, чтоб соседей не обижал, чтоб совесть знал. Поняла?
— Поняла, батюшка, всё поняла! — зачастила Фекла. — Как очнётся — я ему сама... Я ему...
— Ладно, — дед махнул рукой, — пойдём.
Он вышел, за ним Фекла. Шура осталась в избе одна, перевела дух. Только сейчас заметила, что всё это время стояла, затаив дыхание, будто боялась спугнуть что-то важное.
Вера вернулась с ещё двумя качанами капусты, оглядела пустую избу.
— Дед где?
— Ушёл. Фекла приходила, Жирдяя просила посмотреть.
— И что? — Вера поставила капусту на лавку, перекрестилась. — Пошёл?
— Пошёл.
Вера покачала головой, помолчала.
— Добрый он, дед-то. И зла не держит. А мог бы и не пойти.
Они принялись разбирать капусту, укладывать кочаны на полке в сенях. Дети возились на печке, не мешали. Через час вернулся дед Степан. Хмурый, усталый, но спокойный.
— Ну что? — бросилась к нему Вера.
— Очухается, — коротко ответил дед, снимая тулуп. — Лес его отпустил. Теперь его совесть судить будет. Отоспится, отъестся, встанет. А коли не встанет — значит, сам не захотел. Тушёнки дала.
Он поставил на стол глиняный горшок с мясом, затянутый толстым слоем жира.
— Это вон вам, детей кормить.
— Ночевать останешься? — спросила Шура.
— Нет, чая ещё глотну и домой, в лес, — вздохнул он устало. — У меня же теперь там тоже хозяйство. Так не бросишь.
Автор Потапова Евгения