Вера с Шурой не стали канистру возвращать, отнесли ее в схрон, там спрятали.
— Ну хоть какая-то польза от Жирдяя, — хмыкнула Вера. — Керосин в хозяйстве пригодится. С бешенной собаки хоть шерсти клок.
Фекла по очереди с его матерью бегали в лес, искали избу деда Степана, но каждый раз тропинка их приводила обратно в деревню. Кинулись они за помощью к молоденькой фельдшерице, а она руки разводит и говорит, что мужика надо в больницу везти, она тут ничем не может помочь. Обозвали ее нехорошими словами и побежали к Никифоровне.
— А ко мне чего пришли-то? — удивилась старуха. — Вот ежели он был бы беременным или у него матка выпала, то енто ко мне, а так всё это не по моей части.
— Так ты же дитям помогаешь, да и взрослых лечишь, — Фекла с тревогой смотрела на старуху.
— Так он же не дитя, да и не простуда у него, а что-то пострашней и почище. Это надо к деду Степану идти.
— Да мы ходили с маманей, вот только нас лес водит кругами.
Никифоровна покачала головой, завозилась с травами, разложенными на столе.
— А коли лес не пускает, значит, не надо. Значит, не его это дело. И не ваше. И не моё.
— Как это не его? — всплеснула руками Фекла. — Он человек! Живой! Лежит, глазами в потолок смотрит, ничего не ест, не пьёт. Ещё день-два — и помрёт с голоду!
— Такой жирный и так быстро помрёт? — хмыкнула старуха. — А может, так и надо? — Никифоровна подняла на неё острый, выцветший взгляд. — Может, он там, в лесу, самому себе суд вынес? Может, ему теперь и вовсе не в этом мире место?
Фекла замерла, побелела. Мать её запричитала, заохала, закрестилась.
— Да что ж ты такое говоришь, бабка? Мы ж к тебе за помощью, а ты — смерть ему сулишь! Он же никому ничего плохого не делал!
— Не делал? — Никифоровна усмехнулась. — А керосин к соседям носил? А сено воровать лазил? А людей баламутил, что Шура — ведьма? А соседскую скотину отправлял на убой? А в долг давал под грабительские проценты? Это всё он, родименький?
Фекла хотела возразить, но слова застряли в горле. Мать её отвернулась, заплакала тихо.
— Вот и молчите, — вздохнула Никифоровна. — Не мне его судить. И не вам. Там, в лесу, знают, что с ним делать. А коли дед Степан не выходит — значит, не время. Или не его черёд. Или не ваше дело соваться, куда не просят.
— Так что ж нам делать-то? — в отчаянии спросила Фекла. — Дома он лежит, не ест, не пьёт. Глаза открыты, а не видит. Словно не с нами он, словно ушёл куда-то. Мы его и водой кропили, и иконы вокруг ставили, и свечи жгли. Ничего не помогает.
Никифоровна помолчала, перебирая сухие стебли. Потом сказала негромко:
— А вы Шуру попросите.
— Чего?! — взвилась Фекла. — Эту ведьму?! Она ж его и сглазила!
— Не сглазила, а от беды отвела, — твёрдо сказала старуха. — Он к ней с керосином пришёл, с огнём. А она его прогнала. Может, если бы не прогнала — не только его, а и всей деревне конец пришёл. А волки… Волки — они звери, они чувствуют. Может, и не трогали его, потому что не надо. Может, его теперь другая сила судит. А Шура тут ни при чём. Она — мать. Она своих защищала. А вы, ежели хотите мужика спасти, идите к ней, просите прощения. За всё. За клевету, за злобу, за керосин. Может, тогда и отпустит его.
Фекла с матерью переглянулись. Лица у обеих были перекошены — и от злости, и от стыда, и от страха.
— Чтоб я… перед этой… — начала было Фекла, но мать схватила её за руку, зашипела:
— Молчи! Ежели надо — пойдём. Для Коли-то. Для сына моего. Для мужа твоего. Унизимся, на колени встанем, а сделаем. Только бы помогло!
Никифоровна отвернулась к печи.
— Ну, вам виднее. А я тут ни при чём. Я своё сказала.
Женщины вышли. На улице уже смеркалось, над деревней нависали тяжёлые тучи. Фекла шла, глядя себе под ноги, губы её дрожали. Мать крестилась мелко, часто, шептала что-то.
Копирование, перепечатка, таскание романов и рассказов по пабликам, каналам, группам и прочим социальным сетям запрещена автором Евгенией Потаповой и законом об авторском праве.
У дома Шуры они остановились. Фекла подняла руку, чтобы постучать, но замерла.
— Не могу, — прошептала она. — Не могу я перед ней…
— Можешь, — твёрдо сказала мать. — Для Коли можешь. Вспомни, каким он был. Вспомни, как он тебя из всех баб выбрал, как в дом привёл, как хозяйство поднимал. Неужто теперь его бросишь? У вас дети общие. Хозяйство вон какое. Без мужика мы не справимся, тяжко будет.
Фекла всхлипнула, сжала кулаки и постучала.
Дверь открыла Шура. Увидела, кто стоит, и улыбка с лица исчезла.
— Шура, — Фекла сглотнула, с трудом выталкивая слова, — мы это… пришли.
— Вижу, — сухо ответила Шура. — Чего надо?
Фекла открыла рот, но слова не шли. Мать её выступила вперёд, опираясь на палку.
— Прощения просим, Шура, — сказала она глухо. — За всё просим. За керосин, за сено, за то, что на тебя клепали. И за Кольку просим. Помоги, коли можешь. Он там… не живёт. Лежит, не ест, не пьёт. Глаза открыты, а не видит. Может, ты сможешь… ну, попросить за него? У леса? У деда своего? Мы чего хочешь сделаем.
Шура молчала долго. Смотрела на старуху, на Феклу, которая стояла, опустив голову, и мелко тряслась. Потом перевела взгляд в сторону леса, туда, где сгущались сумерки.
— Не знаю, смогу ли, — сказала она наконец. — Не я его судила. Не я его наказывала. Но попробую. Если лес услышит.
Фекла всхлипнула, хотела было броситься к Шуре, но та отступила на шаг.
— Попробуй, милая, попробуй, — прошептала старуха. — Век помнить будем.
Шура кивнула и ушла в дом. Фекла с матерью постояли ещё, потоптались и побрели к себе.
Ночью Шура вышла на крыльцо. Долго стояла, глядя в сторону леса. Ветер стих, тучи разошлись, и на небе высыпали звёзды.
— Дедусь, — тихо позвала она. — Ты слышишь меня? Там человек… мучается. Не живой и не мёртвый. Отпусти его, если можно. Или возьми к себе, коли так надо. Только пусть не мучается. И пусть люди больше зла не держат. Надоело нам воевать. И с немцами, и друг с дружкой.
Лес молчал. Но Шуре показалось, что где-то далеко, на самой опушке, мелькнул огонёк. Будто кто-то зажёг свечу и сразу погасил.
Она постояла ещё немного, перекрестилась на звёзды и вернулась в избу.
Ночью приснился дед. — Шура, не твое это дело, не проси за него. Не помрёт он от голода за несколько дней, схуднет немного. Ему же на пользу. А воду-то он пьёт, врут они. — Как-то даже жалко их, — покачала головой Шура. — А чего их жалеть-то? Они хотели, чтобы он был живой — ну вот он живой. Хотели мужика в доме — вот он в доме, — дед Степан усмехнулся. — Все должны прочувствовать своё наказание. Не стоит снимать его так быстро.
Шура проснулась на рассвете. Дедовы слова всё ещё звучали в ушах: «Не твоё это дело. Не проси за него». Она долго лежала, глядя в потолок, перебирая в голове каждое сказанное им слово.
Вера уже встала, хлопотала у печи, поглядывала на сноху.
— Не спится? — спросила она тихо, чтобы детей не разбудить.
— Не спится, — ответила Шура. — Дед во сне приходил.
Вера перекрестилась.
— Что сказал?
— Сказал не просить за Жирдяя. Что наказание ему по заслугам. Что не помрёт он, а только схуднет. И воду пьёт, врут они, что не пьёт.
Вера покачала головой, помешивая в печи.
— Может, и правда. Фекла такая — наполовину скажет, наполовину смолчит, а часть приукрасит. А мать её ещё хуже. Им лишь бы жалость выпросить, да кого-то виноватым сделать.
— А мне их всё одно жалко, — тихо сказала Шура. — Смотрела я на старуху вчера. Не злоба в ней, а боль. Сын — он сын есть. Хоть какой.
— Жалеть не грех, — согласилась Вера. — А лезть не в своё дело — грех. Дед сказал: не твоё — значит, не твоё. Ему виднее.
Шура встала, накинула телогрейку, вышла на крыльцо. День занимался ясный, солнечный. Лес стоял золотой, тихий, и в этой тишине чудилось что-то умиротворённое. Будто и не было ни войны, ни вчерашней суеты, ни Жирдяя с его керосином.
Она постояла, подышала свежим воздухом, потом пошла к колодцу за водой. По дороге встретила Никифоровну. Та шла с корзиной грибов, опираясь на палку, но бодрая, жилистая.
— Шура, — остановила она, — слышала, к тебе Фекла с матерью ходили?
— Ходили.
— И чего?
— Прощения просили. Помочь просили.
Никифоровна усмехнулась, присела на лавку у чьего-то забора, перевела дух.
— А ты что?
— А я деда во сне спрашивала. Он сказал: не твоё дело.
— И правильно, — кивнула старуха. — Они сами, когда Жирдяй бедокурил, молчали. Сами, когда он с керосином шастал, глаза закрывали. Сами, когда он людей обирал, радовались, что ему всё сходит с рук. А теперь — прощения просят. Да не у тебя просить надо. У тех, кого он обижал. У всей деревни. У леса. Вот когда они это сделают — тогда, может, и полегчает ему.
Шура слушала, кивала. В голове укладывалось то, что она и так знала, но не могла до конца принять.
— А как же прощение? — спросила она. — Вон в Библии сказано: прощайте друг друга.
— Прощать — это одно, — ответила Никифоровна, поднимаясь. — А лезть, куда не просят, — другое. Ты его простила? Простила, коли он к тебе с керосином пришёл? Простила, что он на тебя клепал?
— Простила, — тихо сказала Шура. — Жалко его. И Феклу жалко, и мать её.
— Вот и живи с этим прощением, — кивнула старуха. — А дальше пусть сами разбираются. Не твоё дело.
Она оперлась на палку и пошла дальше, оставив Шуру у колодца.
Автор Потапова Евгения