Жирдяй очнулся, встал, но вот перестал всех узнавать и ни с кем не разговаривает. Посмотрит внимательно, головой качнет, отвернется и пойдет своей дорогой, а если кто на его пути встанет, чтобы словом с ним перекинется, отодвинет рукой и дальше шагает.
— Это ведь и не человек какой, а деревяшка бесчувственная, — шептались бабы. — Глянешь ему в глаза, а там ничего нет. Смотрит на тебя, как на пустое место.
По хозяйству он всё делал, что ему мать с женой говорили. И работал споро, молча, не поднимая глаз. Фекла сначала радовалась — очнулся, встал, по дому помогает. А потом присмотрелась, и страх её взял.
— Маманя, — шептала она свекрови, — он же как неживой. Встанет, сделает, что скажешь, и сидит, глядит в одну точку. Словно и нет его тут. Словно оболочка одна ходит.
Старуха крестилась, плакала, но подступиться к сыну боялась.
— Может, у деда спросить? Может, ещё что сделать можно?
Пробовали. Дед Степан глянул на них, даже в дом к ним не пошел.
— Как вы просили, так и получилось. Живой? Живой. Встал? Встал. Сам себя обслуживает, по дому и хозяйству всё делает, а всё остальное вам и не надо было.
Фекла выла ночами, глядя на мужа, который сидел на лавке, смотрел в стену и не мигал. Дети его боялись, жались к матери. А Жирдяй вставал, кормил скотину, колол дрова, носил воду. Всё делал, но будто не он, а кто-то другой, бездушный.
Копирование, перепечатка, таскание романов и рассказов по пабликам, каналам, группам и прочим социальным сетям запрещена автором Евгенией Потаповой и законом об авторском праве.
В деревне бабы крестились, когда он проходил мимо. Мужики, что остались, отворачивались — жутко было смотреть в эти пустые глаза. Только Шура, встретив его однажды у колодца, не отвела взгляда.
Он посмотрел на неё долго, очень долго. И вдруг его лицо дрогнуло, будто что-то мелькнуло в глубине зрачков. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но только выдохнул шумно, покачал головой и пошёл прочь, волоча за собой пустое ведро.
— Шура, ты чего? — Вера подбежала, схватила её за руку. — Он же тебя… Он же с керосином… Чего ты на него смотришь?
— Не знаю, мама Вера, — тихо ответила Шура. — Мне показалось… или он меня узнал.
— Господи, — перекрестилась Вера. — Узнал бы он, да в себя пришёл — вот чудо было бы.
— Может, и придёт, — сказала Шура, глядя вслед удаляющейся фигуре. — Может, и придёт. Вот только кому это надо?
А Жирдяй шёл себе дальше, не оглядываясь. Только ведро поскрипывало в такт шагам, да пустой взгляд его смотрел куда-то в себя, в ту глубину, куда никому не дано заглянуть.
Шура как-то возвращалась домой после школы, смотрит, а около управления народ толпится. Староста там что-то разглагольствует, бабы шумят, руками размахивают. Подошла и она к ним. Оказалось, что нужно выделить людей для стройки дороги и рытья окопов.
— Куда ж нам ещё людей выделять? — кричала одна из баб, размахивая руками. — У нас самих мужиков — по пальцам пересчитать, либо старые, либо хворые. А нас, баб, и так на всю работу не хватает!
— А ты не ори, — устало ответил староста. — Разнарядка сверху пришла. Не я её выдумал. Надо людей. Дорогу чинить, окопы рыть. Немцы близко, сами знаете.
— Знаем, не знаем, а кого посылать? — спросила другая баба. — Девок наших молодых? Или нас, старух?
— И девок, и баб, кто может работать, — вздохнул староста. — Десять человек с деревни. Это еще по-божески. А кто не пойдёт — сами знаете, что будет.
Бабы шумели, кто-то плакал, кто-то ругался. Староста стоял посреди, мял в руках шапку, пытался перекричать толпу.
— Да поймите вы, бабоньки! Разнарядка сверху пришла! Не я её придумал! Надо выделить людей!
— А кто ж работать-то будет? — крикнула какая-то баба. — У меня мужик на фронте, я одна с тремя детьми! Скотину кормить, огород, и ещё на эти окопы идти?
— И я одна! — подхватила другая. — И я! И я! У всех мужики на фронте! Кого ты нас, баб, пошлёшь? А кто тут хозяйство вести будет?
Староста развёл руками, тяжело вздохнул.
— А кого ж мне послать, ежели больше некого? Стариков? У них сил нет. Детей? Малые ещё. Сами знаете. Баб, баб придётся посылать. Тех, у кого детей нет или кто постарше, но еще не шибко старая.
Бабы зашумели снова. Шура стояла, слушала, и на душе у неё становилось всё тяжелее. Она знала, что могут и ее назвать.
— А ты, Шура, — староста повернулся к ней, — как думаешь? Может, подсобишь? Ты ж баба молодая, сильная. Да и с Верой сейчас живете, она за дитями присмотреть может. Да и пайка там повышенная, и трудодни отработаешь таким образом.
— Я и работать умею, — спокойно ответила Шура. — И детей у меня двое. И в школе я каждый день. Вот только, кто наших ребятишек учить будет? Хоть и война идет, а дети никуда не делись.
— На все ты Шура отговорку найдешь. А может Веру отправить?
— Угробить ее хочешь? Старая она уже для этого дела, — Шура на него так зыркнула, что он аж от нее шарахнулся.
Цвет ее карих глаз изменился до желтого, и недобро поблескивал. Так всегда бывало, когда она злилась
Староста крякнул, оглядел толпу.
— Ну, так что, бабоньки? Кто добровольно? А то ведь приказ есть приказ, самих назначать будем. Не понравится потом.
Бабы зашумели, загалдели, но никто добровольно не шагнул. Староста вздохнул, почесал затылок.
— Ладно. Сами напросились. Фекла! — крикнул он. — Ты пойдёшь. Детей у тебя двое, но они уже большие, мать с ними посидит. И с хозяйством управитесь.
Фекла побелела, открыла рот, чтобы возразить, но староста поднял руку.
— Не перебивай. Второй — Марфа. Муж у тебя на фронте, детей нет, родители есть. Тоже пойдёшь. Третья — Анисья. Ты одна, мужа нет, детей нет. Четвёртая…
Он начал перечислять холостых, да одиноких баб.
— А ты сам, Филипп Кузьмич? — крикнула Алевтина. — Ты сам пойдёшь? Или нам, бабам, приказывать будешь?
Староста покраснел, замялся.
— Я ж при деле… Здесь мое место, руководить тоже кто-то должен. Или вы думаете мне легко?
— А мы не при деле? — вскинулась Алевтина. — У меня двенадцать детей! Двенадцать! Кому я их оставлю? Тебе, Филипп Кузьмич? Ты за ними присмотришь? Скотину подоишь? Дров наколешь?
— А тебя Алевтина никто и не посылает. У тебя уже почти все дети выросли и разъехались, уже внуками обзавелась. Кому ты там старая нужна, помрешь еще с лопатой в руках или заболеешь. И вообще, цыц, раскомандовались тута. Я староста и мне решать! И вообще, это другое!
— Ничего не другое, — твёрдо сказала Шура. — Ты, Филипп Кузьмич, мужик. Вот и иди. А мы бабы — дома своё дело знаем. И без нас тут не справятся.
Староста оглядел толпу — ни одного сочувствующего взгляда. Вздохнул, почесал затылок.
— Ты мне еще тут поговори! Сам разберусь и нечего на меня свои глазища пучить, а я сам могу на кого хошь выпучить. Кого надо — пошлём. А кто не мощный — того и не тронем.
— Вот и ладно, — кивнула Шура. — А теперь расходитесь по домам. Дел много.
— Ишь ты командирша какая, — фыркнул староста. — Когда-нибудь ты, Шура, договоришься.
Она только хмыкнула в ответ и направилась в сторону дома. Постепенно все разошлись, переговариваясь между собой. А староста быстро дописал список и прикрепил его на дверь управления.
Шура шла домой, чувствуя, как внутри медленно оседает злость, а вместе с ней — тяжёлая усталость. Вера встретила её у калитки, глянула в лицо, сразу всё поняла.
— Что там за собрание было? Опять староста баламутит?
— Опять, — коротко ответила Шура. — Людей на окопы требует. Десять человек с деревни.
Вера всплеснула руками.
— Господи, да откуда ж их взять-то? Мужиков — раз-два и обчёлся. Бабы только и остались. А тут ещё на край света посылать…
— Вот баб и пошлёт, — сказала Шура, проходя в избу. — Уже назначил. Я ему все высказала, да что толку.
— Ты это… осторожнее, дочка. Не ровен час, дойдут до района жалобы. Скажут — бунтуешь, власть не слушаешься.
— А я и не бунтую, — усмехнулась Шура. — Я справедливости хочу. Чтобы мужики наравне с бабами работали. Чтобы староста свой паёк отрабатывал, а не за чужой счёт жил. И чтобы детей малых никто не бросал.
Вера вздохнула, но спорить не стала. Она уже знала — если Шура что решила, переубедить её нельзя.
Продолжение следует...
Автор Потапова Евгения