Часть 3
Прошёл месяц.
Алексей перестал заглядывать в комнату Вари с тревогой. Раньше он открывал дверь и замирал – вдруг она опять сидит, сжавшись, и смотрит в одну точку? Вдруг пазл не двигается с места, и всё, что было в студии, оказалось случайностью?
Теперь он заглядывал просто так. Потому что она рисовала.
Каждый день. После школы она садилась за стол, доставала бумагу, краски. Не те, что приносила Марина – свои, которые Алексей купил в магазине на прошлой неделе. Акварель, кисти, даже баночку с синей пальчиковой краской, хотя пальцами она уже не рисовала. Только кистью.
На бумаге появлялись дома, деревья, солнце. И люди.
Алексей иногда задерживался в дверях, смотрел. Варя не оборачивалась. Она водила кистью, смешивала цвета, иногда останавливалась и подолгу смотрела на то, что получается. Потом снова водила.
Он не мешал. Уходил на кухню, ставил чайник, ждал. Раньше он не знал, чего ждать. Теперь ждал, что она выйдет. И она выходила. Не всегда, но часто. Садилась рядом, смотрела, как он наливает чай. Не говорила, но кивала, когда он спрашивал: «С мятой?»
Катя любила мяту. Алексей не знал, зачем спросил об этом у дочери в первый раз. Просто спросил. Варя кивнула. И теперь он заваривал мятный чай для них двоих, ставил её кружку – синюю, с белым горошком, которую они с Катей выбирали вместе. Варя брала её двумя руками, грела ладони, и это было так похоже на жену, что у Алексея сжималось горло. Но он молчал.
Марина приходила два раза в неделю. Иногда они с Варей рисовали вместе, иногда Марина просто сидела рядом и смотрела, как девочка водит кистью по листу. Она почти не разговаривала с Варей. Или говорила мало, короткими фразами: «Смотри, какой цвет», «Попробуй ещё», «Мне нравится».
Варя не отвечала, но кивала. И улыбалась. Глазами.
Алексей привык к этому. Привык, что в доме появляется женщина с рыжими волосами и потёртой курткой. Привык, что в гостиной пахнет красками. Привык, что Варя по вечерам приходи к нему на кухню, и ждет, пока он заварит чай. Не говорит, но ждёт.
Он думал: всё налаживается. Медленно, но налаживается.
Иногда, по ночам, он лежал и смотрел в потолок. Спрашивал себя: а что будет дальше? Варя заговорит – и что? Марина перестанет приходить? Или будет приходить всегда? Он не знал ответов. И боялся их искать.
====
Рисунок он нашёл в четверг.
Варя ушла в школу, Марина должна была прийти после обеда. Алексей зашёл в комнату дочери, чтобы закрыть окно – утром было холодно, сырой ветер тянул с улицы, а к вечеру обещали дождь.
На столе лежал лист. Не спрятанный, не сложенный, не придавленный другими. Просто лежал, открытый, будто его оставили специально. Сверху – баночка с синей краской, почти пустая.
Алексей взял лист в руки.
Три фигуры. Высокий мужчина в белом халате, маленькая девочка и женщина с рыжими волосами. Они стояли на зелёной траве, под жёлтым солнцем. И держались за руки.
Он узнал себя – белый халат, короткие волосы, седина на висках, которую Варя выделила серой краской. Узнал Варю – светлый хвост, синее платье, босые ноги. Узнал Марину – рыжие волосы, простая тёмная куртка, улыбка.
Алексей смотрел на рисунок долго. Сначала не понял, что чувствует. Потом понял – страх.
Страх, смешанный с обидой и ещё чем-то, чему он не мог подобрать названия. Она заменила Катю. Эта женщина, которая пришла из ниоткуда, с красками и терпением, заняла место, которое никто не должен занимать.
Он сжал лист в руке. Бумага хрустнула.
Потом медленно положил обратно на стол, повернул лицом вниз. Вышел из комнаты, закрыл дверь.
На кухне он налил себе воды, выпил залпом. Смотрел на фотографию Кати на холодильнике – она смеялась, в руках держала огромную рыбину, пойманную на прошлогодней рыбалке. Варя тогда была маленькая, сидела у неё на плечах.
– Ты бы что сказала на это? – спросил он тихо.
Фотография молчала.
Он поставил стакан, прошёл в кабинет, сел за стол. Открыл ноутбук, закрыл. Взял книгу, не глядя, положил обратно.
В голове крутился рисунок. Три фигуры. И Кати там не было.
Когда Варя пришла из школы он не вышел из кабинета. Думал.
====
Марина пришла ровно в три.
Алексей открыл дверь и не посторонился, не пропустил её в коридор. Стоял на пороге, смотрел на неё. Она была в той же куртке, с сумкой через плечо. Из сумки торчал рулон бумаги.
– Здравствуйте, – сказала она. – Что-то случилось?
Он не ответил. Повернулся, прошёл в гостиную. Марина зашла следом за ним.
Алексей взял со стола рисунок, вернулся. Протянул ей.
– Это нарисовала Варя.
Марина посмотрела на лист. Не взяла в руки, только посмотрела. Лицо её не изменилось.
– Я знаю. Она показывала вчера. Я думала, что это ваша семья.
– И вы не нашли ничего странного?
– Странного? – Она подняла глаза. – Что именно?
– Там вы. – Алексей услышал, как его голос стал жёстче. – С нами. Держитесь за руки.
Марина молчала.
– Вы хороший педагог, – сказал Алексей. – Но моя дочь не нуждается в новой матери. У неё была мать, и я не позволю вам стирать её память.
Она смотрела на него. В глазах – не удивление, не обида. Что-то другое. Он не успел понять.
– Вы думаете, я специально?
– Я не знаю, что вы делаете специально. Но с сегодняшнего дня – всё.
Он шагнул к двери, открыл её настежь. Ветер с лестничной клетки потянул холодом.
Марина не двинулась с места. Стояла, сжимая рулон бумаги.
– Алексей, послушайте. Я никогда не говорила Варе, что хочу занять чьё-то место. Она сама… она рисует то, что чувствует. Если она нарисовала меня, значит, я для неё важна. Это не я придумала.
– Хватит.
Он перебил резко, громче, чем хотел. В коридоре послышались шаги – Варя вышла из своей комнаты, замерла у стены. Светлый хвост, синяя кофта, руки прижаты к груди.
Марина посмотрела на девочку. Потом снова на Алексея.
– Если вы так решили… – она опустила рулон в сумку, застегнула молнию. – Я не буду спорить. Но вы делаете ошибку.
– Это моя ошибка.
Она вышла. Не обернулась. Алексей закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле.
Варя стояла в коридоре. Смотрела на него. Глаза широко открытые, губы сжаты. Она поняла. Всё поняла.
– Варя…
Она развернулась и ушла в свою комнату.
Алексей постоял, потом прошёл к её двери. Поднял руку, чтобы постучать. Не постучал. Опустил.
– Варя, – сказал он в закрытую дверь. – Я… мне нужно поговорить с тобой.
Тишина.
Он ждал. Минуту, две. Ни звука.
– Я потом зайду, – сказал он и отошёл.
На кухне он сел за стол, налил чай, остывший, горький. Смотрел в окно. На улице моросил дождь, серый, осенний, такой же, как в тот день, когда хоронили Катю.
В голове крутились слова Марины: «Вы делаете ошибку». И её взгляд, когда она смотрела на Варю. Не обида, не злость – усталость.
Он отодвинул чашку. Прошёл в кабинет, открыл ноутбук. Нашёл страницу Марины в соцсетях – пустую, без фотографий, без постов. Только имя и город. Написал сообщение: «Извините. Я был не прав».
Смотрел на экран. Потом стёр.
Закрыл ноутбук.
Из комнаты Вари не доносилось ни звука.
Через полчаса он снова подошёл к её двери. Прислушался. Тишина.
Постучал.
– Варя, я зайду?
Ничего.
Он открыл дверь.
В комнате было темно. Шторы задёрнуты, свет не горел. Варя сидела на кровати, обняв колени, лицом к стене. Она не обернулась.
– Варя…
Она не шелохнулась.
Он сделал шаг, другой. Остановился посреди комнаты. Не знал, что сказать. Что он мог сказать? Что испугался? Что она не должна рисовать чужих людей? Что Марина не нужна?
Он сам не верил в это.
– Я понимаю, ты злишься, – сказал он. – Но…
Она не ответила. Молчала так же, как год назад. Как будто всё, что наросло за этот месяц, исчезло.
Алексей постоял, потом вышел, прикрыв дверь.
Звук разбитой чашки он услышал через несколько минут.
Сначала не понял, что это. Просто звон, резкий, короткий. Потом до него дошло.
Он вскочил, распахнул дверь.
Варя сидела на полу среди осколков. Она пыталась собрать их в ладонь, но пальцы не слушались, и осколки сыпались обратно. Она плакала молча. Лицо мокрое, глаза красные, дыхание прерывистое, но без звука.
Алексей узнал чашку. Белая, с синим ободком, немного сколотая с краю. Катина чашка. Та, из которой она всегда пила чай с мятой, по утрам.
– Варя…
Она подняла голову. Не смотрела на него – сквозь него.
– Зачем ты её прогнал? – спросила она.
Алексей замер. Голос был тихий, хриплый.
– Зачем? – повторила она. – Она не заменяла. Она просто была рядом. А ты её прогнал.
Она говорила. Впервые за год она сказала целую фразу. Потом ещё одну.
– Мама бы не стала так делать.
Она встала, отряхнула ладони от осколков. По пальцу текла кровь – порезалась. Она не заметила или не обратила внимания. Перешагнула через осколки и вышла из кухни. Не оглядываясь.
Алексей остался стоять. Смотрел на осколки, на пустой проём двери, на кровавый след на полу – капля, вторая.
Потом медленно опустился на корточки и начал собирать их. Один, другой, третий. Белая эмаль, синий ободок.
Он сжал кусочек в ладони задумался. Сидел не понимал, что делать дальше.
Зазвонил телефон. Он взял трубку, не глядя на экран.
– Алексей Сергеевич, это реанимация. ДТП, мальчик, двенадцать лет, открытая черепно-мозговая, состояние тяжёлое. Мы вас ждём.
Он сказал: «Еду». Положил трубку. Встал, вытер руки о штаны. Осколки ссыпал в мусорное ведро, донце с буквой положил на полку – потом, потом решу.
Варя сидела в своей комнате, на кровати, обняв колени. Он заглянул, но не вошёл.
– Мне нужно на операцию. Я скоро вернусь.
Она не ответила. Не посмотрела на него.
Он надел куртку, вышел. В машине сидел, сжимая руль, и не мог завести двигатель. Руки дрожали. Он сжал их сильнее, подождал, пока дрожь утихнет. Завёл.
До больницы ехать пару кварталов. Алексей торопился, проехал улицу на красный. Остановился перед больницей, выдохнул, вошёл.
Операционная встретила его стерильной тишиной, запахом антисептика, холодным светом ламп.
Мальчика уже подготовили. Маленькое тело на столе, голова зафиксирована, аппаратура гудит. На мониторе – пульс, давление, кислород. Всё на грани.
Алексей надел перчатки, подошёл к столу. Посмотрел на лицо ребёнка. Обычный мальчишка, лет двенадцать, светлые волосы, веснушки на носу. Сейчас он был серый, безжизненный, только аппараты показывали, что он ещё здесь.
Ассистентка подала инструмент. Он взял, не глядя. Пальцы нашли своё место.
Он работал с холодной яростью. Не злостью, нет. Яростью – той, которая делает руки точными и быстрыми, которая не оставляет места сомнениям. Он делал то, что умел лучше всего. Спасал чужого ребёнка.
Сосуд за сосудом, шов за швом. Кровь уходила, пульс выравнивался. Он не думал о Варе, не думал о Марине, не думал о Катиной чашке. Только тело, инструмент, монитор.
Четыре часа. Четыре часа он стоял, не отрываясь, не отвлекаясь. Ассистентки менялись, он оставался.
Когда всё кончилось, он отступил на шаг. Снял перчатки, бросил в контейнер. Посмотрел на монитор – пульс стабильный, давление в норме.
– Жить будет, – сказал он тихо.
В коридоре ждали родители. Мать плакала, отец сидел молча, сжимая её руку. Алексей вышел к ним, сказал те же слова: «Жить будет». Мать упала на колени, он поднял её, сказал что-то успокаивающее – не помнил что.
Потом ушёл в раздевалку.
Там он сел на скамейку, снял шапочку, провёл рукой по лицу. Снял бахилы, бросил в корзину. Руки дрожали. Теперь, когда всё кончилось, дрожали.
Он смотрел на них. Руки хирурга, которые спасли сегодня чужого мальчика. И которые разбили то, что Варе помогало жить.
Он просто испугался. Испугался, что дочь привяжется к чужой женщине. Испугался, что сам начнёт привыкать.
Он боится привязанности. Для дочери. Для себя.
Алексей закрыл глаза. Вспомнил, как Катя говорила: «Ты всегда знаешь, что делать. У тебя руки золотые». Она смеялась.
Руки золотые. А сейчас они трясутся. И он не знает, что делать.
В голове крутились слова Марины: «Не вам судить». И голос Вари, первый за год: «Мама бы не стала так делать». И её лицо, когда она смотрела сквозь него.
Он не знал, что с этим делать. Но знал одно: он всё испортил.
====
В раздевалке было тихо. Где-то далеко гудела вентиляция, за стеной хлопнула дверь. Он думал о том, что Марина сказала в супермаркете. «Потому что кто-то должен ему показать, что он не мусор». Она говорила об Илье, о мальчике, которого никто не хотел брать. А теперь он выгнал её, как ненужную.
Она не была ненужной. Она была нужна Варе. И, может быть, ему самому.
Он не хотел в этом признаваться. Боялся. Боялся, что привыкнет, что перестанет помнить Катю, что дочь забудет мать. А теперь понял: Варя не забыла. Она помнила. И чашку разбила не потому, что хотела забыть, а потому что больно.
Он встал, подошёл к раковине. Посмотрел на своё отражение в зеркале. Лицо без возраста, седина на висках, под глазами тени. Он выглядел уставшим. И пустым.
– Ты сделал ошибку, – сказал он себе. – Теперь исправляй.
Но как? Он не знал.
Он вышел из раздевалки, прошёл по пустому коридору. За окнами уже стемнело, горели фонари, по стеклу стекал дождь.
В кармане зазвонил телефон. Он достал, посмотрел на экран. Незнакомый номер.
– Алло.
– Алексей Сергеевич? Это Светлана из соцслужбы. Вы мне звонили насчёт Марины Соболевой.
– Да, – сказал он. – Слушайте, я…
– Я звоню по другому поводу. У нас возникли сложности с оформлением опекунства. Марине не одобряют, говорят, что нет жилплощади, зарплата мала. Илью могут забрать в другую область, если не найдётся подходящий кандидат до конца недели. Марина очень переживает. Я подумала, может, вы как-то можете помочь? Она никогда сама не попросит, но…
– Я понял, – сказал Алексей. – Я позвоню ей. А лучше скажите её адрес...
Он сбросил вызов, посмотрел на телефон.
Выдохнул, сунул телефон в карман и вышел на улицу. Дождь кончился, асфальт блестел под фонарями. Он сел в машину, завёл двигатель.
Дома ждала Варя. Он не знал, что ей скажет. Но знал, что должен попробовать.
Поддержите меня - поставьте лайк! Буду рада комментариям!
Подпишитесь на канал чтобы не потеряться
Рекомендуем почитать