— Объясни мне. Объясни, как в твою седую, в принципе неглупую голову пришла мысль притащить в дом это… это блохастое несчастье? — стоя в прихожей Галина Васильевна отчитывала мужа.
***
Квартира их была тёплой и уютной, вылизанной до блеска рукой Галины Васильевны. В ней пахло пирогами, лавандовым мылом и спокойствием — тем самым, которое копится годами, как пыль на антресолях, но пыль эта приятная, родная. В этот покой, поздним ноябрьским вечером, Иван Петрович и принёс сквозняк.
Сквозняк был рыжий, с четырьмя лапами и одиноким белым носочком на передней правой. Он сидел на замызганной картонке у дверей магазина «У дома», под одиноким жёлтым пятном утреннего фонаря, будто выставленный на всеобщее обозрение в этом мокром, осеннем мире. Кот не мяукал. Он просто смотрел — и в этом взгляде, между промокшей шерстью и дрожью в худых боках, было столько немого укора всему человеческому роду, что Иван Петрович, только что купивший батон и пачку масла, остановился как вкопанный.
— Ну что ты смотришь, а? — пробубнил он, чувствуя, как предательски ёкает где-то внутри, знакомая слабина, вечная мягкотелость, за которую Галина его и ругала.
Кот в ответ медленно моргнул. И попытался встать. Правая передняя лапа подогнулась, он споткнулся и сел обратно, уже не с укором, а с таким видом, будто просто констатировал факт: да, жизнь — штука паршивая, и дождь, и лапа болит, и все проходят мимо. Этот вид добил Ивана Петровича окончательно.
Через полчаса сквозняк с четырьмя лапами сидел в их прихожей на линолеуме цвета увядшей травы и методически вылизывал ту самую белую носочку. А Галина Васильевна стояла в дверях кухни, уперев руки в бока. Её халат с сиреневыми цветочками казался сейчас доспехами небесного воинства.
— Иван,— сказала она, и в этом одном слове поместилось столько ледяной крошки, что можно было заморозить три порции пельменей, — и что нам с ним теперь делать?
Иван Петрович виновато потоптался на месте, комкая в руках полиэтиленовый пакет.
— Галочка, он же хромой. А там холодно. Посмотри, какой тощенький.
— Я смотрю! — парировала Галина. — И вижу будущие затраты на корм, на наполнитель, на ветврача. Вижу шерсть на всём. Вижу царапины на новых обоях. Вижу, как он ночью будет носиться, как угорелый!
— Ты кто? — Последний вопрос был адресован коту. Тот, закончив умывание, поднял голову и оценивающе посмотрел на женщину. Взгляд был прямой, бесстыжий и полный какого-то древнего кошачьего знания.
— Базиль, — вдруг, сама того не ожидая, выпалила Галина Васильевна. Вспомнился старый диафильм её детства, где ловкий кот-плут с таким именем обводил вокруг лап всех королевских стражников. — Базиль-воришка. Самый наглый в сказке. Вот ты кто.
Кот, будто согласившись с именем, лениво потянулся, задевая больную лапку, и не спеша проследовал на кухню — исследовать новые владения. Его походка была чуть ковыляющей, но с достоинством короля, вернувшего себе хоть уголок трона.
***
Так Базиль и остался. Незваный, непрошеный, моментально нарушивший все устои.
Он не признавал слова «нельзя». Галина Васильевна, свято верившая в силу этого слова, первую неделю только его и повторяла. «Базиль, нельзя залезать на стол!» Базиль залезал и с интересом наблюдал, как она моет пол. «Базиль, нельзя воровать хлеб!» Базиль ловко стаскивал куски со стола и уносил под диван, устраивая там пир на весь вечер. «Базиль, нельзя спать на моём вязании!» Базиль сворачивался калачиком на половинке почти готового свитера и сладко засыпал, растянув одну лапу с белым носочком.
Иван Петрович только посмеивался в седые усы. Он-то знал кошачий народ. Самый дикий, самый независимый. С ними нельзя договориться. С ними можно только сосуществовать на условиях, которые они сами установят.
Условия Базиль установил быстро.
Первое: утро начинается с него. Ровно в семь, за полчаса до будильника Галины, он являлся в спальню, запрыгивал на кровать и начинал тыкаться мокрым носом ей в щёку. «Мяу». Перевод с кошачьего: «Пора. Таблетки, завтрак, начало дня. Не будем отступать от графика». Галина ворчала, отмахивалась, но вставала. Базиль торжественно провожал её на кухню и наблюдал, как она глотает пилюли от давления.
Второе: подоконник на кухне — его солнечный трон. С десяти утра до трёх дня, если светило солнце, он лежал там, распластавшись, как рыжий коврик. И вёл беседы с воробьями за стеклом. Негромкое, булькающее «мррр-мяу» было явно беседой, шутками или угрозами. Галина, моя посуду, ловила себя на том, что улыбается этому монологу.
Третье, и главное: вечер принадлежал семье. Вернее, ему и семье. Когда Иван возвращался с дачи, пропахший землёй и осенней сыростью, Базиль встречал его у двери. Не бросался навстречу, нет. Он сидел в трёх шагах от порога и смотрел. Долгим, оценивающим взглядом: «Ну что, выжил? Молодец. Проходи, отдыхай». А потом, уже вечером, когда Галина садилась в своё кресло смотреть сериал, он безошибочно выбирал момент. Подходил, садился у её ног, а потом, сделав вид, что просто потягивается, запрыгивал на колени. И устраивался там, урча моторчиком, который был громче телевизора. Галина сначала пыталась его сгонять: «Мешаешь, Базиль, слезай». Но кот лишь прикрывал глаза, демонстрируя полную глухоту к таким пустякам. И её рука, будто сама собой, начинала гладить его за ухом, по тёплой, бархатистой спине.
Однажды ночью Иван проснулся от того, что Галя ворочается.
— Что ты?
— Он храпит, — тихо сказала Галина в темноте. — Базиль. На своём кресле. Как мужик.
Иван услышал в её голосе не раздражение, а что-то другое. Нежность? Привыкание?
— Ну и пусть храпит, — произнес он. — Наверное ему хорошо.
— Да, — просто сказала Галина. И через минуту заснула под негромкое, размеренное посапывание с того конца комнаты.
***
Зима уступила место мартовской капели, сырой и обманчивой. И вот в один такой день, когда за окном плакало небо, Базиль нарушил все свои же правила. Не пришёл будить. Не запрыгнул на подоконник. Галина нашла его в углу гостиной, за диваном. Он лежал, свернувшись плотным комком, и дышал как-то странно — часто и поверхностно. Рядом стояла нетронутая миска с кормом.
«Базиль?»
Кот медленно открыл глаза. В них не было ни наглости, ни любопытства. Только усталость и непонятная боль.
«Базиль, что с тобой?»
Он попытался мурлыкнуть в ответ, но получился лишь хриплый, обрывающийся звук. И снова закрыл глаза.
Паника, холодная и липкая, поднялась откуда-то из живота Галины Васильевны. Она трясущимися руками позвонила мужу.
— Ваня, Базилю плохо. Он не ест, лежит, дышит тяжело.
— Может, отравился? — раздался встревоженный голос в трубке. — Я на даче, я только к вечеру…
— К вечеру он… — Галина не договорила. Она посмотрела на кота. Этот наглый воришка, этот нарушитель спокойствия, этот рыжий сквозняк, который поселился в её жизни без спроса. И который теперь лежал, такой маленький и беззащитный, и отказывался бороться.
И тогда в Галине Васильевне что-то перещелкнуло. Практицизм, страх перед расходами, брезгливость — всё это смыло одной мощной, ясной волной. Осталось только простое, как гвоздь, знание: это твой. И ты не дашь ему уйти. Ведь он же еще такой маленький, как ребенок.
— Ничего, — твёрдо сказала она в трубку. — Ничего, Ваня. Я сама. Я справлюсь.
Она, никогда не ловившая такси в жизни (экономила), набрала номер с рекламной наклейки в лифте. Она, панически боявшаяся врачей любого профиля, завернула Базиля в его любимый плед и понесла на улицу. В такси водитель покосился на свёрток.
— Котика везёте?
— Сына, — не задумываясь, выпалила Галина и сама испугалась своих слов.
В клинике «Айболит» пахло антисептиком и собачьим кормом. Вокруг сидели люди с переносками, с собаками на поводках. Галина Васильевна, прижимая к себе одеяльце, из которого торчал лишь кончик рыжего уха, чувствовала себя чужой и потерянной. Базиль тихо стонал на каждом выдохе. Ей захотелось плакать. И она разрешила себе это. Слёзы текли по её щекам тихо, не обращая на себя внимания, пока она ждала в очереди.
Ветеринар, молодой уставший мужчина в белом халате, оказался внимательным.
— Возраст?
— Год, наверное, — растерянно сказала Галина.
— Не делали прививок?
— Нет… мы его… нашли.
Врач что-то записал, пощупал живот, послушал, заглянул в пасть.
— Воспалительный процесс. Возможно, осложнение после старой травмы, лапа-то хромая. Плюс, видите, дёсны красные. Температура зашкаливает. Нужны уколы, антибиотики, специальная диета. Лечить будете?
Вопрос прозвучал как вызов. «Будете?» А были ли у неё другие варианты с того вечера, когда Иван принёс этого сквозняка в дом?
— Будем, — сказала Галина Васильевна так же твёрдо, как тогда в трубку. — Что делать?
Она вышла из клиники с пачкой лекарств, списком инструкций и котом на руках, который теперь казался невероятно лёгким. Дома её ждал Иван, белый как стена.
— Ну?
— Будем лечить, — коротко доложила Галина и сразу включилась в режим. Режим спасения.
***
Это была самая странная неделя в её жизни. Расписание теперь диктовал не сериал и не пироги в духовке, а цикл «укол-кормление-сон». Каждые восемь часов она, преодолевая дрожь в руках, делала Базилю укол в холку. Он почти не сопротивлялся, только жалобно пищал. Потом она разводила специальную пасту тёплой водой и, посадив кота себе на колени, с ложки, капля за каплей, вливала ему в рот. Он глотал, сонный и покорный. Потом она заворачивала его в то самое одеяльце и часами сидела так, качая на руках, как когда-то сына, и шептала бессвязные слова: «Ну же, Базильчик, ну держись, родной, всё будет хорошо, мы же с тобой, мы же справимся».
Иван Петрович ходил вокруг них на цыпочках, приносил еду, молча гладил Галю по плечу. И каждый день, возвращаясь с улицы, он притаскивал что-то для Базиля: пакетик дорогого влажного корма, новую игрушку-мышку, маленькую подушечку.
И вот однажды утром, ровно через неделю после того визита к врачу, Галина, помешивая кашу на плите, услышала за спиной тихий, но совершенно недвусмысленный звук.
«Мяу».
Она обернулась. В дверях кухни стоял Базиль. Он стоял! Немного пошатываясь, худой, но на своих четырёх лапах. И смотрел на неё тем самым наглым, требовательным, живым взглядом.
«Мяу!» — повторил он, уже громче и чётче. И медленно, с достоинством, подошёл к своей миске. Посмотрел на неё, потом на Галину. Перевод был ясен: «Ну? Где завтрак? Жду».
Галина Васильевна выронила ложку. Она не побежала. Она медленно опустилась на корточки, прямо на кухонном полу, и протянула к нему руки.
— Базильчик, — сказала она, и голос её сорвался, стал громким и звонким, каким не был уже много лет. — Базильчик, иди ко мне. Иди сюда, мой родной, мой хороший!
Кот, минуту поразмышляв, ковыляющей походкой подошёл и ткнулся мокрым носом в её ладонь. Потом, будто сделав одолжение, позволил себя обнять.
В тот вечер они сидели втроём: Иван в своём кресле, Галина в своём, а на коленях у неё, мурлыкая на весь мир, грелся рыжий комочек с белой носочкой. Телевизор бубнил что-то ненужное.
— Спасибо тебе, — тихо сказала Галина, глядя не на мужа, а в тёмное окно, где отражалась их тёплая комната.
— За что? — не понял Иван.
— За то, что не прошёл тогда мимо. За этого незваного гостя.
Она погладила Базиля по голове. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на неё с выражением глубокого удовлетворения и снова зажмурился.
Незваный гость, ворвавшийся сквозняком, оказался тем самым сквозняком, который разогнал затхлый, слишком правильный воздух их жизни. Он принёс с собой не только шерсть на вещах и следы лап на подоконнике. Он заставил двух взрослых людей разговаривать не о ценах и погоде, а о том, «как Базиль сегодня с воробьём спорил» или «почему он опять уронил горшок с геранью».
И стал он не просто питомцем, а полноправным хранителем домашнего очага. И каждое утро своим наглым, требовательным «мяу!» будил не просто двух пенсионеров — а семью. Семью, в которой снова были неожиданности, смех и повод сказать: «Смотри, он опять какую-то дичь вытворяет!»
И самое лучшее, что сделал Иван Петрович той поздней осенью, — это не прошёл мимо. Не прошёл мимо рыжего взгляда в жёлтом свете фонаря.
Впереди много интересных историй. Подпишись чтобы не потеряться: https://dzen.ru/glavymudrosti