ПЕРВОЕ РЕШЕНИЕ БЕЗ СПРОСУ
– Мама, я оформила тебе соцкарту. Теперь проезд бесплатный, – я положила пластиковую карту на кухонный стол.
Мама смотрела на неё, не двигаясь. Папа читал газету, не поднимая глаз.
– Зачем? – спросила мама тихо. – Я на метро не езжу.
– Будешь ездить, – сказала я твёрдо. – В поликлинику, в магазин. Экономия.
– Я хожу в нашу поликлинику. Пешком.
– Та старая закрылась, – я села рядом. – Теперь нужно ехать две остановки.
Папа шумно перевернул страницу.
– Кто закрыл? Без нас?
– Реорганизация, – сказала я. – Всё равно вы бы не поняли.
Они молчали. Я чувствовала их недоумение, почти страх. Им было 78 и 82. Они прожили в этой хрущёвке пятьдесят шесть лет. Вырастили меня здесь. А теперь я пришла и говорю: «Закрылось. Нужно ездить».
Я встала, поставила чайник.
– И ещё. Я записала вас к новому терапевту. В четверг.
– У нас есть Вера Ивановна, – сказала мама. – Мы к ней ходим сорок лет.
– Вера Ивановна умерла год назад.
Они переглянулись. Я увидела, как мамины глаза наполнились слезами. Она не знала. Я не сказала. Потому что «зачем расстраивать».
Папа отложил газету.
– Ты что, всё за нас решаешь?
– Кто-то должен, – сказала я. – Вы уже не справляетесь.
В тот вечер я услышала, как они разговаривают за стеной.
– Она как чужая, – сказала мама.
– Ничего, привыкнем, – ответил папа.
Но в его голосе была горечь.
Через неделю я поменяла им холодильник. Старый, советский, работал. Но я купила новый, с ноуфрост. Не спросив.
– Зачем? – опять спросила мама. – Старый был хороший.
– Он опасный, – сказала я. – Может током ударить.
– Пятьдесят шесть лет не ударял.
– Может начать.
Я увезла старый холодильник на помойку. Мама плакала. Говорила, что там остались её магнитики с курортов. Я не понимала – какая разница? Магниты можно купить новые.
Но для неё это была память. А я выбросила её в мусорный контейнер.
УНИЧТОЖЕНИЕ ПАМЯТИ
Я пришла в субботу с дизайнером.
– Это Анна. Она сделает ремонт.
Папа сидел в кресле, смотрел телевизор. Не обернулся.
– Какой ремонт? – спросила мама.
– Косметический. Стены покрасим, полы поменяем. Здесь всё старое, опасно.
– Нам нравится старое.
– Оно вас убьёт, – сказала я. – Падающая штукатурка, скользкий линолеум.
Дизайнер ходила, щупала стены, писала в планшет.
– Здесь перегородку уберём, светлее будет.
– Это наша комната, – сказал папа вдруг. – Мы здесь спали с рождения Лены.
Лена – это я.
– И что? – я не понимала. – Теперь здесь будет гостиная.
Он посмотрел на меня. Впервые за много лет – с ненавистью.
– Выйди.
– Пап…
– Выйди из моего дома.
Я вышла. Стояла на лестничной площадке, курила. Дизайнер вышла следом.
– Может, отложим? – спросила она.
– Нет, – сказала я. – Они не понимают, что им нужно. Я понимаю.
Ремонт начался через неделю. Я перевезла родителей ко мне. Они сидели в моей гостиной, как пленные. Молчали.
Через день папа попросил:
– Верни нас. Я хочу посмотреть.
Я привезла их. Квартира была пустой. Всё вынесено. Стены голые. Полы – пыль.
Мама вошла и закричала. Не плач – именно крик. Пронзительный, животный.
– Где мои альбомы? Где письма?
– Я упаковала, – сказала я. – На складе.
– Верни! – она схватила меня за рукав. – Верни сейчас!
– Мам, успокойся. Это просто вещи.
– Это моя жизнь! – она зарыдала.
Я нашла коробки. Привезла. Она рылась в них, как сумасшедшая. Нашла потрёпанный альбом с моими детскими фото, прижала к груди.
Папа стоял у окна, смотрел на пустой двор.
– Пятьдесят шесть лет, – сказал он. – И всё стёрли. Как ластиком.
В тот вечер я услышала, как он говорит маме:
– Она нас не любит. Она хочет, чтобы мы исчезли.
Я хотела войти, сказать: «Нет, я люблю. Я забочусь». Но не вошла.
ПУБЛИЧНОЕ УНИЖЕНИЕ У ВРАЧА
Я повела их к неврологу. Новому, по моей записи.
– Жалуетесь на память? – спросил врач.
– Нет, – сказал папа. – Память отличная. Помню всё.
– Пап, ты вчера забыл, где очки.
– Они были в кармане!
Врач посмотрел на меня.
– А как вы думаете?
– У них деменция начинается, – сказала я громко. – Мама путает дни недели. Папа забывает выключить газ. В прошлом месяце он оставил кран открытым – затопили соседей.
Родители смотрели на меня с ужасом.
– Лена, как ты можешь… – начала мама.
– Это правда, – я перебила. – И они скрывают. Потому что стыдно. Но я обязана сказать.
Врач кивнул.
– Понимаю. Нужно оформлять опеку.
– Опеку? – папа встал. – Над кем? Над нами? Мы в своём уме!
– Пациенты с деменцией часто так говорят, – сказал врач спокойно. – Дочь права – нужно контролировать.
Папа вышел из кабинета, хлопнув дверью. Мама сидела, сгорбившись, маленькая, как ребёнок.
В машине он не сказал ни слова. Просто смотрел в окно.
Дома мама спросила:
– Ты правда так думаешь? Что мы сумасшедшие?
– Нет, – сказала я. – Но вы становитесь беспомощными. А я должна помочь.
– Помочь или избавиться? – спросил папа.
Я не ответила.
На следующей неделе я принесла документы на опеку. Они лежали на столе три дня. Никто не подписывал.
– Если не подпишете, – сказала я, – я обращусь в суд. И тогда опеку оформят без вашего согласия.
Мама расплакалась. Папа подписал. Молча. Даже не глядя на меня.
Я почувствовала победу. И стыд. Но заглушила его мыслью: «Я делаю это для их же блага».
ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ — ПРОДАЖА КВАРТИРЫ
Я пришла с риелтором.
– Это Алексей. Он оценит квартиру.
Папа смотрел на него, как на врага.
– Зачем?
– Мы продаём квартиру, – сказала я. – И переезжаем.
– Куда?
– В пансионат. Хороший, за городом. Там уход, врачи, питание.
Наступила тишина. Потом мама спросила тонким голосом:
– Ты продаёшь наш дом?
– Это не дом, мам. Оставаться здесь опасно.
– Пятьдесят шесть лет не было опасно!
– Потому что вам везло, – я показала на трещину в стене дома. – Посмотрите. Это обрушится.
– Пусть обрушится! – закричал папа. – Мы умрём здесь! Это наш дом!
– Нет, – сказала я твёрдо. – Вы переедете. Я уже внесла задаток.
Он подошёл ко мне вплотную. Его руки дрожали.
– Ты не имеешь права.
– Имею. Я ваша опекун.
– Отмени опеку.
– Нет.
Он ударил кулаком по столешнице. Старая древесина треснула.
– Я твой отец! Я тебя растил! Кормил! Учил!
– И теперь я забочусь о тебе, – сказала я, чувствуя, как слёзы подступают. Но я не заплакала. – Ты не можешь сам. Мама не может. Кто, если не я?
– Любой, но не ты! – он закричал. – Уходи! Убирайся!
– Я не уйду, пока не продам квартиру.
Риелтор стоял в стороне, смотрел в пол. Ему было неловко.
----
Через неделю нашёлся покупатель. Молодая семья. Они осматривали квартиру, радовались: «О, здесь можно студию сделать!» Родители сидели в своей комнате, держались за руки. Как будто их уже не было.
Я подписала договор. Получила деньги. Шесть миллионов. Столько они не видели за всю жизнь.
– Вот, – я положила перед ними банковскую карту. – Ваши деньги. Они будут тратиться на пансионат.
Они не взяли. Даже не посмотрели.
Переезд был тихим. Они взяли только один чемодан – то, что я разрешила. Всё остальное я продала или выбросила.
В пансионате им дали комнату на двоих. Окно во двор. Чисто, светло, стерильно.
Мама села на кровать, сказала:
– Как в больнице.
– Это лучше, чем дома, – сказала я. – Здесь за вами присмотрят.
Папа подошёл к окну, посмотрел на чужой двор.
– Всё, – сказал он. – Конец.
Я хотела сказать что-то утешительное. Но слова застряли в горле.
Я уехала. В машине расплакалась. Но внутри думала: «Они привыкнут. Им будет лучше».
----
Прошло три месяца.
Я приезжаю раз в неделю. Они меняются. Мама стала тихой, почти не говорит. Папа говорит только: «Забери нас отсюда».
Пансионат хороший. Персонал добрый. Но они чахнут. Как растения без солнца.
Иногда мама спрашивает: «А мои альбомы?» Я говорю: «На складе». Но склад я уже сдала, а альбомы выбросила. Не хотела говорить.
Я сплю плохо. Вижу их лица в день переезда. Слышу папин крик: «Ты не имеешь права!»
Иногда думаю: а что, если он прав? Что, если я украла у них последние годы? Отняла дом, память, достоинство?
Потом вспоминаю: трещина в стене, забытый газ, их растерянность в поликлинике. И думаю: нет, я спасла их.
Но спасла ли?
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.